Конкурс страшных рассказов: «Отродье», Claire Valentine

Борис, всё это время увлеченный починкой клещей, неохотно обернулся. У него сейчас были заботы поважнее. Перед ним лежала дюжина изогнутых гвоздей, а инструмент пришёл в негодность, совсем разболтался прям по центру. Но, повернувшись и увидев происходящее в соседнем дворе веселье, он невольно поднялся на ноги. Молот, что лежал у него на коленях, с глухим ударом упал на землю. 

— И правда, чего это они, — он вытянул шею, пытаясь разглядеть побольше. 

— Сватаются небось? — предположил Рома. 

— Да кого там сватать? Петька совсем пацан, а бабы замужем уже, — нахмурился Боря, а потом вдруг побледнел и засуетился. — Неужто Катюшу...

Борис был крепок и широк в плечах, как и подобает кузнецу, но недостаточно высок, чтобы увидеть что-то кроме макушек своих соседей. Назаровы тем временем передавали что-то друг другу, хохотали и одобрительно качали головами, заставляя его сгорать от любопытства. 

Рома, не стягивая сапог, вскарабкался на скамейку. Хоть и выше ростом, но он тоже едва видел причину такой бурной радости. Деревянная дряхлая скамья протестующие заскрипела под его весом и покачнулась. Балансируя, Рома ухватился за плечо товарища, чтобы не упасть. Устояв, он вытянулся в струну, приподнявшись на цыпочках, заглядывая в чужой двор, который теперь был как на ладони. 

— Вот жеж ошалеть! — от увиденного у него глаза полезли на лоб. 

Борис шикнул на товарища, но слишком поздно. Всё семейство Назарова, все семь человек, включая его самого, — три дочки, два зятя и сын, — повернулись в их сторону. Они угрюмо взирали на ошеломленного Романа, что не мог отвести взгляда от того, что было в руках у Марии — старшей дочери старика Назара. Скамейка под Ромой вдруг затрещала, накренилась вбок и он полетел вниз. 

***

— Чур меня, — перекрестившись, пробормотал Рома. Вскочив на ноги, он диким взором уставился на забор, за которым веселящиеся Назаровы вдруг притихли. 

— Что ты увидел? — нетерпеливо вопрошал Борис. — Катьку сватают? — он сжал кулаки. — Убью, — пригрозил он воображаемым женихам самой младшей из трёх дочерей семейства. 

Роман, мрачный как ночь, посмотрел на товарища и, сплюнув на землю собравшуюся вдруг во рту горечь, неопределенно покачал головой. 

— Должно быть мне привиделось, — онемевшими губами произнёс он. 

— Так, а что привиделось-то? — не унимался Боря. 

Калитка Назаровского двора тут распахнулась. За ограду вышел глава семейства — дед Назар собственной персоной. Долговязый, жилистый старик с седой бородой до самой груди, он свирепо сверкнул глазами и направился к ним. 

— Ты чего, сопляк, по лавкам скачешь яко козёл? — прожигая Романа неприветливым взглядом из-под нахмуренных бровей, стребовал он. — За соседями удумал подглядывать? 

— Назар Тихонович, да разве из злого умысла? — Борис широко улыбнулся, защищая друга. — Из любопытства же! Гулянка у вас какая что ли? Нехорошо от соседей веселье скрывать, — он многозначительно подмигнул старику, но тот даже не взглянул в его сторону. 

Рома же угрюмо смотрел на Назара, не пытаясь оправдаться. Он знал, что не гнев, а страх пригнал сюда главу семейства. Страх, что Роман разболтает всем о том, что увидел. 

— Неправильно это, Тихонович, — процедил он едва слышно. 

— А твоего мнения никто не спрашивал, — рявкнул старик и погрозил ему пальцем. — А коль трепать своим языком будешь — вмиг без него останешься. 

Сосед стиснул свои ещё крепкие челюсти. Его подбородок задрожал от злости: 

— Не ваше это собачье дело, уяснили? — он смерил каждого из них тяжёлым усталым взором. — Лодыри, — с презрением выплюнул он, прежде чем развернуться и двинуться обратно в свой двор. 

— Клад нашли что ли? — Борис толкнул друга в плечо. — Боятся, что ограбят, наверное... Вот бы тоже разбогатеть! Катюшу бы за меня тогда с радостью сосватали б.

Рома мотнул головой, скорее, чтобы избавится от образа, застывшего перед глазами, и тяжело вздохнул. 

— Упаси боже от такого богатства, — сухо произнёс Роман и посмотрел на своего товарища: — Мертвяка они в дом принесли. 

***

— Богом клянусь, труп они нянчили, — Рома опрокинул уже третью рюмку самогона, но всё равно, что пил воду, только рот разве что жгло. Сморщившись, он занюхал рукавом и снова тряхнул головой. — Гляжу, кулёк передают, а там и не дитё вовсе. Чёрное что-то. Мертвяк, я тебе говорю, — он подался через стол и ухватил Бориса за локоть. — Безбожники они. Греховодники. Всю деревню угробят...

Борька невольно схватился за крест на груди, прижав его к коже:

— Думаешь, они своего, ну того, покойного выкопали? Полгода ж, не меньше, прошло. 

Роман промолчал, лишь залпом выпил ещё одну рюмку. 

— Ну ладно Машка умом от горя двинулась, — недоверчиво рассуждал Боря. Он горестно покачал головой. — Живого бы родили, что ж они... — он скривился, на лице появился страх. — Может, почудилось тебе, а? — с надеждой спросил он. 

— Сам увидишь, — ответил Роман и потёр лицо. — Сегодня ночью. Вынесут они его первых петухов послушать и ты увидишь. 

— Много ты про мертвяков знаешь, — то ли с укором, то ли с подозрением отметил его товарищ. 

— Прабабка нам истории сказывала. Всякие, жуткие, да поучительные. Одну я хорошо запомнил. Про вдову, что мужа своего, на войне погибшего, вернуть захотела. Вымаливала его день и ночь, год, два, пока однажды он не вернулся. Прям у дома объявился. Но вместо того, чтобы радоваться тому, что покойник с того света вернулся, да откупить все слёзы, что по нему пролила, на тот свет провожая, рухнула она без сознания там же, на крыльце. 

— Так то ж от счастья. 

Рома покачал головой:

— От ужаса, — он налил себе новую рюмку. — Сам посуди, что на порог к ней пришло, коли два года прошло. Да и на войне турки голову его пополам раскололи. Прям по темечку рубанули. Так его и закопали... Так он и пришел... — уставившись невидящим взором в пустоту отрешённо договорил он. 

Боря тяжело сглотнул и посмурнел ещё больше:

— И что дальше было? Он ушёл? 

Рома усмехнулся:

— Ушёл, — подтвердил он. — Но сначала супружнице своей голову за холодный приём открутил. Коль проводила покойника как полагается, так и встречай так же. 

Повисла тишина. Мужчины молча выпили по рюмке, не чокаясь. 

— Это кому ж под силу мертвеца с того света воротить? — задумался Борис. 

Рома зацепил пальцами кислой капусты из миски, сунул в рот и поморщился, разжёвывая:

— Точно не тому богу, под которым мы ходим. От лукавого этого, — тихо закончил он. 

— А Катюша как же? — сокрушенно покачал головой Боря. 

— Вот и поговори с ней, — просиял вдруг Рома. — Она то всё знает. 

Его товарищ махнул рукой: 

— Сам знаешь, как она отца боится, — с печалью в голосе ответил он. — Давно не виделись мы. Живём на одной улице, а будто моря между нами. 

— Пусть попробует теперь вашим встречам мешать, — Рома опрокинул ещё одну рюмку и криво, пьяно ухмыльнулся. — Когда мы их тайну знаем. 

Боря хотел было что-то возразить, но в избу кто-то зашёл и он смолк. Не нужно было, чтобы кто-то ещё слышал о том, что натворили Назаровы. Роман прижал палец к губам. Боря согласно кивнул. 

***

Боря плотно скрутил папиросу, поджёг и сунул её между зубов, боязливо поглядывая на виднеющийся за тыном угол крыши дома Назаровых. Дом этот проклятый стоял почти вплотную к лесу. С одной стороны поле, а с другой — конюшня Назаровская, да их же гостевой дом. И дом Ромы через дорогу. 

Когда-то Ромкин дед, Николай, тесную дружбу со стариком Назаром водил. Вот только добрососедских отношений после смерти деда Коли ни у его сына, ни у внука с Назаром и его семьёй не вышло. Сын — пьяница, внук, то бишь сам Рома, — по выражению старика, не лучше отца, да ещё и бездельник. На дух Назар Тихонович Ромку не переносит, а вместе с ним и товарищей его. Вот и расплачивается Боря за дружбу с Ромой. Оно и понятно, Назар, за дочек переживает. Не хотел в зятьях лоботрясов, да старших за никудышных мужиков и выдал. Довыбирался.

Но Катю он заберёт. Из-под венца заберёт, если потребуется. И не нехристям его осуждать. 

Выпустив дым в ночной прохладный воздух, он поёжился. Ночь была тихой. Мертвецки тихой. Даже сверчки молчали. 

Боря удручённо покачал головой. 

— Мёртвых всё живое боится, — одними губами произнёс он. 

Он всю ночь не спал, переживал за Катю. Да и стоило ему закрыть глаза, как мерещились ему мертвецы всякие, да могилы раскопанные. С ямами вместо глаз и ртов тянули покойники к нему свои изгнившие до костей руки. Катюша была среди них, такая же, жутко худая и почерневшая. 

«Помоги мне, Боренька, спаси» — причитала она сладким голосом, заламывая в мольбе свои чёрные руки с корявыми ногтями, под которые земля могильная набилась. Её каштановые волосы болотной тиной висели вокруг её головы. Белая сорочка стала бурой от грязи и непонятной жижи. Только голос был её. Звенел в его ушах испуганным колокольчиком. 

В ту же секунду глаза Боря открывал. Но лёжа в кромешной темноте, он всё ещё слышал её зов. И такая жуть его брала, что сердце готово было разорваться. 

— Чур меня, — шептал он заледеневшими губами, а самого прошибал пот. 

Так он и промаялся до четырёх утра как в лихорадке, пока не пришло время вставать, чтобы не пропустить рассвет. 

Теперь ждал Рому, сидя на том же месте, что и днём, прямо у его дома за оградой. Тот, небось, заснул хмельным сном и не растолкать его уже до обеда.

Боря покосился на калитку, на плотно зашторенные окна. Никого. Ну ничего, пусть проспится. Он ему всё потом расскажет. 

Боря снова посмотрел в сторону дома Назаровых. До рассвета оставались считанные минуты. Воздух уже стал прозрачнее, дома из сизых стали серыми. Вот-вот и птички петь начнут, приветствуя солнце. Но тишина плотным куполом стояла вокруг дома Назаровых. Она зловонным удушающим покрывалом легла на их двор. И чудился Боре запах покойника. 

Прикрыв нос и рот рукавом, он не сводил глаз с проклятого дома, а за его спиной уже разгорался рассвет. Всё вокруг светлело, вот только вонь становилась всё сильнее, не спасал даже дым от самокрутки. 

Скрипнула калитка. Рома, кутаясь в телогрейку, вышел за ограду. Глянув на горизонт, он выжидающе уставился на забор Назаровых. 

Поймав растерянный взгляд Бори, он произнёс:

— Не принимает живой мир его, — он кивнул на курятник в своём дворе. — Даже мой молчит. 

Боря почувствовал, как мороз пошёл по коже, но тут же тёплые лучи солнца коснулись его лица, разгоняя окутавший его смрад и согревая. В ту же секунду заголосил петух. Затем другой. Они кричали надрывно, до хрипоты, так истошно, что стыла кровь в жилах. Словно пытались сообщить какую-то страшную весть пробуждающемуся миру. 

— Господи спаси, — Рома перекрестился. 

Петухи смолкли. Все разом. И послышался плач ребёнка. 

***

Плач младенца с того утра стал доноситься со двора Назаровых каждый день. Также, как и вонь. 

На девятый день Рома тихонько крался вдоль их забора. Сапоги скользили в жиже под ногами, в которую превратилась трава. Ещё недавно зелёная, она прогнила до корня. Все растения вокруг проклятого дома желтели и вяли. Но не это было источником смрада. Что-то другое, что Рома и хотел найти. Он искал щель в частоколе, чтобы заглянуть в их двор. Таких было предостаточно, но все они не позволяли разглядеть ничего интересного, кроме стен построек. Наконец, он нашёл одну, но рядом с этим местом зловоние было почти невыносимым. Стоило приблизиться к забору, как нос прошибал смрад, глаза слезились, а кишки скручивало в узел. 

Откашлявшись, зажав рот и нос, чтобы не сделать даже малейшего вдоха, Рома прильнул к доскам, всматриваясь вглубь чужого двора. 

Он обвёл внимательным взором дом, хозпостройки рядом. Вроде всё спокойно. Но от чего-то жутко. Что-то в этом всём было совсем неправильно. 

Сделав шаг назад, он утёр выступившие слезы и дал себе время отдышаться, прежде чем вернуться к забору. 

В этот раз он разглядел опустевшую собачью будку. Лишь цепь лежала рядом с пустым ошейником. Должно быть Полкан заходился лаем, чуя чужака, нечестивца. Собаки такое чуют. Они от нечисти двор получше икон порой защищают. Вот Назар и дел его куда-то. Рома перевёл взгляд левее и уголком глаза заметил что-то чёрное. Слева, прямо у самого тына. Но как бы он ни старался скосить глаза, увидеть, что это, не удавалось. Тем временем, воздух в лёгких закончился. 

— Да чтоб тебя, — выругался он, отшатываясь от забора и едва не теряя равновесие. Отхаркиваясь и откашливаясь, он отошёл подальше, но тошнотворный запах уже въелся в нос. 

Возвращаться к забору не хотелось, но Рома знал, что не может уйти, не узнав, что там. 

Он поковылял обратно. Чувствуя, как желудок сводит спазмом, он уткнулся ртом и носом в свой рукав. Прошёл левее и найдя щель между досками ближе к земле, опустился прямо в кислую траву на колени и придвинулся к доскам. 

— Что б меня, — ахнул он от неожиданности, тут же отпрянув. Густой смрад в то же мгновение заполнил его рот, кишки подскочили к горлу. Ладони заскользили по мутной жиже, когда он неуклюже попытался подняться, задыхаясь. И даже когда он почти ползком убрался подальше от забора, ему продолжало мерещиться, что сквозь щель на него смотрит красный мертвый глаз. 

Сваленные в кучу птицы: курицы, петухи, гуси, — все, что ещё недавно были у Назаровых, — гнили прямо у забора. 

Не в силах отдышаться и избавиться от кома в горле, как бы он не отплёвывался, Рома уже собрался вернуться домой, да обдумать там, что дальше делать, как вдруг его окликнул строгий женский голос. 

— Чего здесь рыскаешь? — зашипела на него Настасья, средняя сестра. 

Оторопев, Рома испуганно глядел на женщину, придумывая отговорку. Её нрава все побаивались. Ещё молодая, она обабилась едва вышла замуж, но вот характером пошла в отца. Жёсткая, грубая, справедливая. Воспитывала она не только собственного мужа, но всех и вся, включая местную детвору. Только вот своими детьми так ещё и не обзавелась. Не везло Назаровым с потомством. 

— Да пропастиной несёт, Наська, — признался Рома, бледный как полотно. — Мож, крыса сдохла какая...

— Сдохла, — бросила ему Настасья, недоверчиво оглядывая его грязную после валяния в траве одежду. — Вечером сожжем, а ты иди отсюда, пока я отцу не сказала, — она сердито кивнула ему на его собственный дом. — И Борьке передай, чтоб не ходил к Катьке. Не злите отца, — мягче произнесла она. 

— Хорошо, Насть, ухожу, — он покорно закивал и направился к своему дому.

Его собственный пёс при виде хозяина неуверенно завилял хвостом, прижимаясь к земле. 

— И ты неладное чуешь, да, Трезор? — обратился к нему Рома. 

— Ром, — из избы вышла его мать, вытирая руки о фартук. Она кивнула на курятник. — Чем птицу кормил? 

— Тем же, чем и всегда, — пожал он плечами. — Что не так? — догадываясь о нехорошем, спросил он. 

— Петух сдох, — она пытливо смотрела на сына. — Может, отравы наклевались какой. Надо двор осмотреть. А то ещё и Трезор сожрёт что-нибудь. 

Рома покачал головой, зная, что виной тому совсем другая зараза. Та, что в мир живых попала, да всё вокруг травит. 

— Прямо сейчас осмотрю, — пообещал он.

Мать одобрительно кивнула:

— И крупы просмотри, — с тревогой в голосе добавила она. — А я дойду до соседей, надо ж теперь петуха брать где-то. 

Роман понуро смотрел вслед матери, а сам думал, что делать. Быстро умывшись и грязную одежду сменив, поспешил он к Борису. Долго искать того не пришлось. Как и водится, работал он над чем-то в своей кузнице. Подходя к его дому, Рома слышал тяжёлые удары молота. 

— Небось на месте этой плошки голову старика Назара рисуешь? — окликнул он товарища. 

Борис отошел от наковальни и хмуро поглядел на Рому:

— Тяжело мне, как представлю, что Катя с мертвяком в одном доме ночует, так всё равно, что вот этой раскаленной кочергой кишки бередят. 

— Мда... Поэтому и пришёл. Делать что-то надо. Птица дохнет, а там и до нас недалеко. Бери гвоздь и пошли со мной, Катюху выманивать будем. 

***

— Что ж это делается, — прошептал Борис. Подходя к дому Назаровых, он невольно сбавил шаг, оторопело глядя под ноги. 

— А во дворе птица дохлая, — поддев носком жухлую траву вокруг проклятого дома, Рома огляделся. 

— Тухлятиной, может, поэтому несёт? 

— Не. Гниль гнилью, но запах покойника я ни с чем не перепутаю. А дохлятиной той они просто его прикрыть пытаются. Чтоб было что соседям сказать. 

Не успели они дойти до калитки, как та распахнулась. 

— Отвадить вас пора, — за ограду вышел один из зятьёв, Василий. Должно быть его послали разбираться потому, что второй зять ну совсем хилый был. Поговаривали, что Настасья своего Святика от хулиганов спасла, так и поженились. Деревенские подшучивали над ним, зная, что это не более, чем обидные байки, пока однажды во время попойки Насте и впрямь не пришлось отбивать своего благоверного от местной перебравшей шпаны. 

Васька же смотрел сурово, да и врезать мог. 

— Позови тестя своего, — холодно произнёс Рома. — Разговор есть. 

Василий глянул за плечо, прикрыл калитку и процедил:

— О моём сыне разговоры вести удумали? 

— О Катюше, — ответил Боря, предупредительно положил руку на плечо Роме. — Соскучился я. Несправедлив старик ко мне. 

Вася смерил кузнеца недоверчивым взглядом. 

— Васька, а ну Назара зови! — скомандовал вдруг женский голос. 

Все трое мужчин обернулись. К ним приближались две женщины. Мать Ромы и её свояченица, Лизавета Михайловна, что жила неподалёку. 

— Что вам, тёть Ань? — недовольно спросил Василий и сплёл на груди руки. 

— А то ты не знаешь! Всю округу потравили, — запыхавшись от возмущения, мать Романа погрозила ему пальцем. — Чего вы такое насыпали, что птица мрёт? Кто мне возместит, я спрашиваю? 

Бориса так и подмывало рассказать женщинам правду и пусть потом Назаровы оправдываются, да выкручиваются, но тогда Кати ему не видать. И кто знает, чем всё обернётся, раскрой они эту страшную тайну. 

Калитка снова скрипнула, на улицу вышел сам старик Назар. За эти несколько дней он посерел и осунулся. 

— Чего разорались? — с трудом поднимая на них отяжелевший взгляд, спросил он. 

— Назар, ну ты совсем на старости лет ума лишился? Разве сам не чуешь и не видишь? — упрекнула его Лизавета Михайловна. Младше его лишь на пару лет, сейчас она казалась его дочерью. 

— Ну птица подохла, — огрызнулся он. — Что теперь? Есть её нельзя, сжигать будем. 

Рома пристально смотрел на старика и казалось ему, что тот ослеп. Глаза его заволокла белая пелена, а взор был устремлён как будто бы в пустоту. 

— Назар Тихонович, Катя где? — решительно спросил Рома. Даже Борис опасливо покосился на товарища. 

— Какое тебе, олуху, дело до Катьки моей? Ищи себе бабу под стать, а к моим дочкам не лезь! — обратив в его сторону невидящий взор, прорычал старик. 

— Ох ты ж погляди, — мать Романа всплеснула руками. — Катька-то золотая оказывается! И чего это мой сын недостоин девки? Али она и впрямь золотая? 

— Помолчи, Анька, мужа сгубила, сына не воспитала, за своей семьёй не досмотрела, не нужна мне такая родня гнилая, — отмахнулся от неё старик. 

— Да и нам не нужны пустобрюхие бабы, я внуков понянчить хочу! — взъелась Ромкина мать. — А ваш род так и загнётся! 

— Ты, Анька, думай, что языком своим базарным трепешь! — сердито рявкнул старик. — Бог не Тимошка! 

— А вот и то правда, — кивнула женщина. — Вот и подумай, чего ваше семейство вымирает. Не твоя ли в том заслуга, старый ты хрыч! 

— Чтоб у тебя язык отсох, ведьма старая, — придерживаясь за забор, проворчал Назар и плюнул на землю. Сил у него почти не осталось, а поднявшийся хай и вовсе его доконал. — Не доводи до греха, поди с глаз долой. Не посмотрю, что баба, по башке твоей глупой огрею, — сердито, сквозь стиснутые челюсти, пригрозил он, не глядя в сторону женщин. 

Лизавета Михайловна потянула Ромкину мать в сторону и пока та захлебывалась от негодования, Рома вышел вперёд, встав почти вплотную к Назару. 

— Вы оба послушайте, — негромко заговорил он, видя что Василий закатывает рукава, предвкушая драку. 

Борис тем временем пытался унять праведный гнев женщин, уговаривая их вернуться домой. 

Не пытаясь перекричать сыплющих ругательствами женщин, Рома говорил как можно спокойнее и твёрже, хотя всё внутри него кипело от злости. Он достал из кармана ржавый гвоздь и продемонстрировал его мужчинам. 

— Я вобью вот этот железный гвоздь у вас на пороге. И ещё сто вокруг забора. Так, что вы никогда их все не найдёте, — он помолчал, поглядев на Назара и Василия. Те вдруг напряглись. Вася угрюмо смотрел на него из-под густых бровей, а старик не шевелился, гневно поджав губы. Сщурившись, он внимательно слушал Романа. И тот продолжил, едва слышно. 

— И мертвяк ваш на рассвете дорогу назад не найдёт. 

— Брешишь, — буркнул Василий. — Брешит ведь, Назар Тихонович?

Старик поднял на Рому свои белёсые глаза. Грозно щуря их, он молчал и словно бы сомневался в его словах. 

— Отпустите Катю на час из вашего склепа, — произнёс Рома. — Или проверим, брешу ли я. 

***

— Не могу я больше дома находиться, — прошептала Катя, прижимаясь к Борису. — Изводит он нас криком. Не ребёнок это, — она вдруг отстранилась и посмотрела распахнутыми потемневшими от бессонных ночей глазами прямо на Борю. — Да и не человек вовсе. 

— А Мария чего ж? 

— Плачет всё время. По мёртвому все глаза выплакала, так теперь и по этому слёзы льёт. Но сейчас уже можно. 

Катя снова устало положила голову на плечо Бори. Какое-то время они молча смотрели на речку. 

— Ночью хоть привязывай её. Всё рвётся встать к дитю да накормить его молоком. Но отец строго настрого запретил. Не человек же это. 

— А кто тогда? 

— Я не знаю, но отец говорит, что это пока. Сорок дней должно пройти, чтобы нам его душу насовсем отдали. И все сорок дней его душа ночами должна возвращаться туда, откуда пришла, чтобы её там не хватились. Вот и получается, что днём он нашему миру принадлежит, а ночью тому, откуда мы его забрали. Но ночью им словно бы силы совсем другие завладевают. Тёмные, злые, — она замолчала, но Борис чувствовал, как всё её тело дрожит, прижимаясь к нему. — Отец говорит, что это просто оболочка бездушная, но я не верю.

Помолчав немного, она тихонько продолжила: 

— Ночью отец его в погребе запирает, чтоб никто из соседей его вой не слышал. Никого туда не пускает, только сам спускается, чтобы кормить. Говорит, смотреть нельзя на это... Однажды я подсмотрела... — она всхлипнула, Боря крепко обнял её, внимательно слушая. — Мне кажется он его мясом сырым кормит, — едва слышно произнесла она, замирая от ужаса. 

Катя сжалась в комок и тихо заплакала:

— Страшно мне! Что за зло мы принесли в дом? Нам этот грех за вечность не отмолить! 

Борис едва дышал от страха, слушая девушку и баюкая её в своих руках. 

— Не верну я тебя домой, не отпущу, — решительно заявил он. 

— Нет, — она отпрянула и испуганно воззрилась на него. — Мы должны дома ночевать, все сорок дней. 

— А иначе что? 

Катя покачала головой:

— Даже думать об этом не хочу. Страшно. 

— Отец твой неправ, — сердито произнёс Боря. — Как за меня замуж отдать, так я неугоден, а как против бога идти... — не в силах скрыть обиду, он замолчал. 

— Боренька, — Катя сжала его руку. — Пройдёт сорок дней, сбежим. Хорошо? 

Борис смотрел на неё во все глаза, не веря тому, что услышал, так просто она это сказала. 

— Да что ты, Катюша, — выдохнул он, прижав её руки к своим губам. 

— Так ответь мне, сбежим? Не большим грехом это будет, чем-то, что мой отец натворил. А оттого и разрешения его спрашивать не за чем, — тараторила она.

Боря с жаром закивал:

— Сбежим, Катюша, сбежим, — пообещал он. Катя робко улыбнулась и обняла его за шею. 

***

Рома опустился перед будкой Трезора на корточки. 

— Что ж ты отрыл опять? — укорил он, присыпая крышечки гвоздей землёй. Некоторые он пропихнул древком молотка поглубже. — Дурной ты, я ж для твоего же блага, — он потрепал поскуливающую собаку за ухом. — Потерпи. Недолго осталось мертвяку по земле ступать. Глядишь, и впрямь живой пацан вернётся. 

Рома с недовольством осмотрел лапу собаки. Шерсть на ней была бурой от крови и грязи. Каждое утро приходилось ему поправлять клинья, вбивать так, чтобы Трезор не добрался до них, но тот рвал цепь, порой сдирая кожу на шее грубым ошейником. 

Роман гадал, что тот слышит ночами. Только ли вой покойника. Али нечисть эта мысли какие внушает? Иначе с чего пёс пытается от защиты избавиться? 

Нечисть, как известно, железа боится. Это он тоже от прабабки узнал. Говорила она, что гробы не зря гвоздями заколачивают. Чтоб покойник назад не воротился. Коль гвоздей пожалеешь, сдвинет мертвяк крышку, выберется из могилы, да будет шорохаться, а то и домой путь найдёт. После её «сказок» он носил с собой гвоздь в кармане, чтобы нечестивцев отпугивать, а когда прабабка померла, лично крышку как следует прибил. 

— Не копай, покалечишься опять, — вздохнул он и поднялся на ноги. Рома оглядел двор. За всё это время с тех пор, как он гвозди повбивал, никакая хвора его дома больше не касалась, лишь Трезор вёл себя беспокойно. Другая же животина оправилась, даже трава кое-где вновь позеленела. 

Выходя ночами на крыльцо выкурить папироску, он садился на ступеньки и слышал как стрекочут сверчки. Но стоило ему выйти за ограду, как опускалась на него похоронным саваном тишина зловещая. Такая, что в ушах гудеть начинало. Даже ветерок стихал. Весь живой мир скорбно молчал вокруг Назаровского дома. И доносилось до Ромы лишь вытьё протяжное. Глухое, едва слышное, словно прямиком из-под проклятой земли. Но как ни прислушивался Роман, не мог он наверняка сказать, не мерещится ли ему это. Лишь сжимал в своей вспотевшей ладони гвоздь и читал отче наш так долго, пока Трезор вдруг тревожным лаем заходиться не начинал. 

***

— Не сплю я, Боренька, — прошептала Катя, глядя на пылающую в закатном солнце гладь реки. — Вой этот и сейчас в ушах стоит. Днём смотреть на него не могу, хотя ничем от дитя не отличается. Но ночами... прячу под подушкой гвоздик, чтобы никто не нашёл. Отец ведь кресты да иконы все убрал. Словно обнажил нас перед нечистью... только на гвоздике этом моя душа и держится. 

— Завтра, Катюша, твой кошмар закончится, — Боря поглаживал её по голове. 

— За отца боюсь, — призналась девушка. — Совсем немощный стал. Всю силу из него это существо выпило. Вдруг не поднимется он из погреба. 

— Ноченька осталась, сдюжит, — решительно заявил Борис. — Старик у тебя крепкий. 

— А если ничего завтра не закончится? — несмело спросила она. — Что если с погоста зло страшное мы принесли, да морочит оно нас, жизнь обещая? 

Боря молчал. Много разговоров они с Ромой вели. Сходились всегда на одном, что не Господний дар это. Да и будет разве Отец небесный откупы такие требовать, чтоб кровью да мясом сырым дитё потчевали. 

— Кто бы ни был это, Катюша, главное, чтобы не обманул, да желание ваше исполнил, — тихо ответил он. 

— Да разве нечисть может не лукавить, Боренька? 

Он прижал её к себе покрепче и уставился на горизонт, где солнце алым шаром клонилось к земле. 

— Возвращаться пора, — мрачно произнесла Катя. 

— Побудем ещё минутку вместе. Обратно сломя голову побежим, — он невесело улыбнулся и поцеловал её в макушку. 

— Предчувствие меня терзает, — вздохнула она. — Рассвета ждала раньше, а этого — боюсь. 

— Ночевать у ограды твоей буду, хочешь? 

— Нет! — она отпрянула от него и испуганно замотала головой, на ноги вставая. — Не вздумай! Всё равно, что на кладбище ночевать.

— Постой, — Боря поймал её за руку. — Подарок у меня для тебя есть, — он достал из-за пазухи резной гребень. — Две ночи ковал, чтобы зубья волосы твои шелковые не подрал. 

Девушка взяла гребень и с трепетом прижала его к груди:

— Тяжёлый какой! 

— Так из железа ведь. А зубцы серебряные, из своего креста выплавил. Как только морок твои мысли спутает — волосы расчеши, да всё успокоится, — пообещал он. — Негоже такой красавице гвозди ржавые под подушкой хранить. 

— Как же ты без креста теперь? 

— Не тревожься за меня, — Боря поднялся и обнял девушку. 

Тут их тень накрыла и Катя вздрогнула, из рук его рванувшись:

— Бежим, Боренька, опаздываем ведь! 

***

Не находя себе места, Борис расхаживал по дороге, поглядывая на проклятый дом и прислушиваясь. 

— Отдохнуть тебе надо, — подошёл к нему Рома. 

— Не могу я, — словно задыхаясь, раздирал он рубашку на груди, с которой снял он крест нательный, чтобы гребень выковать. — Чувство гадкое грызёт меня. Не должна эта тварь, богу противная, жизнь получить. 

— Следить будем. Коли что — одолеем, — твёрдо заявил Рома. 

— Не могу я, Ромка, — Борис тяжко вздохнул и внимательно посмотрел на друга. — Бежать мы хотим, — сказал он и словно скинул с себя непосильную ношу.

Роман недоверчиво поглядел на товарища. Внутри него что-то мучительно засквозило. Хотел он сказать что-то, да не успел. Разрезал тишину крик пронзительный. Показалось Роме, что ведро ледяной воды ему за шиворот выплеснули, такой жуткий этот крик был. Боря тут же с места сорвался и кинулся к Назаровскому дому. 

Выйдя из ступора, Рома бросился следом. 

— Вбивай гвозди, слышишь? — побелевшими губами пробормотал кузнец, хватая друга за грудки. — Так плотно, как сможешь. А я за Катюшей...

Роман кивнул и помчался в свой дом за гвоздями. В это время Боря уже выбил калитку и ворвался в проклятый двор. 

— Катюша! — Боря раз за разом врезался плечом в крепкую дубовую дверь, но та и не думала слетать с плетей. 

Тогда выхватил он топор из колоды и принялся рубить дверь в щепки.

— Боренька, спаси! — донеслось до него. Совсем как в том сне кошмарном. Выбив пинком остатки двери, он забрался в дом. Сжимая топор, он обвёл диким взором обитель нечестивца. 

Он мог поклясться, что слышит вой, покойничий, не иначе. Не может живое существо такие звуки издавать, от которых кровь в жилах стынет. 

Боря вбежал в большую комнату и тут же увидел старика Назара. Почерневший, усохший, словно помер не сегодня, а месяц назад, не меньше, лежал он на диване, уставившись пустыми глазницами в потолок. 

Тут со стороны кухни послышался грохот. Борис вспомнил, что Катюша рассказывала про погреб. И хоть жуть его брала невозможная, направился туда. 

— Боренька, помоги! — выбежала вдруг навстречу взлохмаченная, бледная от страха Катя и упала к нему на грудь. 

— Не смогли мы сдержать Марию! Спустилась она к нему! — рыдала она.

Боря обхватил её своей огромной рукой, потрясённо глядя в темноту коридора за её спиной. Туда, где кухня и погреб были. 

— Нельзя было смотреть, как ест оно! 

— Что сталось с ней? — только сейчас заметил Боря, что ночная рубашка Кати вся в крови, даже волосы сырые. 

— Разорвало оно Машку! Мы когда спохватились, уж поздно было. До сих пор её крик в ушах! Зятья за ней в погреб спустились, да там и сгинули...

Не успела она сказать это, как что-то глухо стукнуло на кухне. 

— Неужто выбрался, — прошептала Катя. Боря завёл её за спину и настороженно уставился в начало коридора, туда, где кухня была. Долго ждать не пришлось. 

Что-то чёрное, чернее тени, выползло и на их глазах встало в полный рост. Чуждо, будто, и неудобно человеческое тело ему было, корчилось оно, устоять на ногах пытаясь. Мотыляясь, да от стен коридора руками, словно пьянь какая, отталкиваясь, двинулось оно в их сторону. 

Никак не мог Борис разглядеть, что за морда у твари была, шибко темно было. Видел лишь силуэт жутко шатающийся, да ноги подволакивающий, но не сомневался, что-то и есть мертвяк. 

Катя запричитала:

— Защити меня, Боренька!

Мертвец всё ближе был. Борис взял топор обеими руками и приготовился рубить. Но его вдруг сковал такой ужас, что он застыл, не в силах пошевелиться. Он знал, что на него так сила нечистая действует, страхом его парализует, разум туманит. Там, где когда-то крест на груди был стало вдруг холодно, будто лёд приложили.

— Это ж Василий, — ошеломленно выдохнул Борис, увидев лицо того, кого за мертвеца принял. Хрипя и булькая, Катин зять шёл прямо на него, дико глаза пуча, а из разорванного рта ошмётки какие-то свисали и кровь лилась. Борис понял, что-то не чёрный он был, а кровью с ног до головы залитый. 

— Зло им овладело, — прошептала из-за плеча Катя. 

То, что когда-то было Василием, потянуло вдруг к Борису руку. Обезумев от страха, тот рубанул мертвяка по плечу. 

— Господи, прости, — воскликнул Борис и снова занёс топор. 

***

— На улице Рома ждёт, он тебя спрячет до рассвета. 

— А ты что же?

— Вернусь сюда, чтобы дело до конца довести. Чтобы наверняка знать, что никакое зло из этого дома не вышло. 

— И то верно. 

В комнате Катя схватила свой вещевой мешок, готовая бежать. 

— Петька где? — спохватился вдруг Боря. 

Катя замерла. Прижав к себе моток с вещами, она испуганно уставилась на него. 

— Петьки давно уж не стало, — тихо призналась она. 

Боря в ужасе отшатнулся, но Катя выронила вещи и отчаянно вцепилась в кузнеца:

— Болел он, Боренька! Ты не подумай! Давно уж болел! Оттого отец так за внука бился. 

— Куда ж вы тело дели? — в смятении спросил он. 

— Всё расскажу, только выведи меня отсюда, — взмолилась Катя. 

Борис, давя гадкое чувство внутри, от чего-то не желая смотреть на девушку, отвёл взгляд в сторону и груди без креста коснулся. 

— Что ж ты с собой не берёшь, — он заметил как блеснул гребень на столе. — Иль не понравился подарок? 

— Что ты, Боренька! Забыла просто!

Не глядя на девушку, он взял гребень свободной рукой и сунул его в её вещевой мешок. 

— Обещала ведь с собой носить, — с болью в голосе произнёс он и осмелился поднять на неё глаза. 

— И буду, — заверила она, покосившись на топор, на рукоятке которого пальцы Бори побелели от напряжения. 

— Катюша, — с нежностью взирал он на девушку. — Не таишь ли ты от меня чего?

— Боренька, что ты такое надумал себе! — надломившимся от обиды голосом воскликнула она. — Ты обними меня лучше. А я на ушко тебе скажу кое-что, — протянула она к нему руки, но кузнец не шелохнулся.

— Рома гвозди вокруг повбивал. Думали мы, что так мертвяк дорогу назад не найдёт, да сгинет. На огороженную землю, зло ведь попасть не может, — заговорил Боря, так сильно сжимая топор, что дрожали пальцы. 

Катя перестала улыбаться. Теперь она мрачно смотрела на кузнеца, поджав губы. 

— А оказывается вон оно как. 

— Что оказывается, Боренька? — ласково спросила она, не расцепляя зубов. 

— Что и выйти ты не сможешь. 

***

— Рома! 

Услышав зов, Роман бросился во двор и тут же увидел как к нему Катюша мчится, а следом тварь какая-то. Не сразу он во взбешённой лохматой бабе Настасью разглядел. Рыча, словно одержимая, гналась она за сестрой своей, пытаясь ту за волосы ухватить. На лице оскал дикий, глаза кровью налитые, по подбородку пена кровавая стекает. 

— Спаси меня, Ромочка! Ей зло овладело! — взмолилась Катя и прежде, чем сам понял, тем же молотом, что гвозди вбивал, он Настасью и сшиб. Он услышал как кости в лбу хрустнули. Она рухнула как подкошенная. Тут же захрипело то, что облик Настасьин приняло, продолжая скрюченной рукой к Катькиному подолу тянуться, задёргалась как рыба на суше, и тогда занёс Рома молот над её головой ещё раз. 

Покончив с одержимой, утёр Роман лицо и посмотрел на Катю, что в лунном свете всё равно что призрак была, бледный и испуганный. 

— Где Борька? — спросил он, чуя неладное. 

Катя закрыла лицо руками:

— Ой, Ромочка! Нельзя было ему сюда идти! — запричитала она, сокрушенно качая головой. — Сила злая всех погубила. 

— Да что ж это такое, — Рома схватился за голову. 

— Гвозди вы вбили, так оно уйти не может! Мечется, живых изводит! Настасья всех зарубила, если б не Боря, сгинула бы и я там, — завыла от горя Катюша. 

Показалось Роману, что кто-то в живот его пнул, так и осел он на землю, застонав и зажмурившись. Когда он открыл глаза Катя была прямо перед ним. 

— Ты у калитки гвозди достань, пусть нечистый на погост к мертвецам вернётся, — зашептала она, обнимая его за плечи. Как в тумане, Рома послушно кивнул. 

Вытянув из земли первые гвозди, он услышал за спиной богомерзкие звуки. Всё у него внутри задрожало, по коже мороз пошёл, а чавканье да хруст только громче становились. Пытаясь молитву вспомнить, слова путая со страху, он стал медленно оборачиваться, как вдруг чья-то рука накрыла его макушку, неестественно длинные пальцы сжали его виски, отворачивая его голову от того, что творилось за его спиной. 

— Не смотри, — произнёс гортанный, скрипучи голос. — Коли жить хочешь. 

Рома замер от ужаса, боясь даже вдохнуть. Так он и сидел, не шевелясь, сжимая вытащенные из земли гвозди. Гул невыносимый его голову заполнил, но всё равно слышал он как кости Настасьи хрустят, ломаясь в зубах мертвяка. И как пёс его лаем истошным заходится. Видел Рома, как Трезор на забор бросается, с цепи срываясь, чуя, что за зло на свободу выбралось. 

Лишь на секунду, не в силах со страхом бороться, Рома скосил глаза вбок и увидел что-то чёрное как смоль в сорочке белой, что на Катюше была, в позе скрюченной и кривой, человеку противоестественной. В ту же секунду могильная вонь ему в нос ударила. Голова закружилась, в глазах черно стало и провалился Рома в беспамятство.