«Уехать в Париж, а потом вернуться»: как и почему я стала учителем в прибайкальском поселке

Это была самая обычная школа — в спальном районе. В моём детстве было много неблагополучных районов: девяностые, нулевые. Понятно, что обстановка была соответствующая. Но в школе было всё неплохо. И вне школы у меня было много занятий: я ходила петь, а в девятом классе меня позвали в городской школьный парламент. В итоге в десятом классе я стала главной в городе в этом парламенте и два года его возглавляла.

Мы делали игры, разрабатывали документы, как настоящие депутаты, касающиеся школьного самоуправления. Проводили конкурсы в школах, делились опытом, собирались на съезды. Этот опыт во многом определил мой путь: мне показалось, что чиновник — это круто. С этими мыслями я поступила на соцфак регионоведения.

В институте я начала учить французский язык, и у меня появилась мечта — учиться во Франции. За несколько лет я выучила язык с нуля на достаточном уровне, чтобы поступить во французские университеты, и из десяти вузов, куда я отправила документы, 9 готовы были меня взять. В результате я выбрала Бургундский университет, факультет экономики и управления, и уехала туда учиться по специальности «Менеджмент и оценка организации образования и здоровья».

Мне нравится называть Францию страной, которая дала мне много: она показала, как вообще может выглядеть образование с другой стороны, как может строиться очень приближенная к жизни практика, как могут быть выстроены системы оценивания.

Я жила во Франции один год, окончила там магистратуру. По французским законам, когда ты получаешь их диплом, тебе даётся год, чтобы найти себя, но у меня произошла в семье большая личная потеря — умерла бабушка — и я почувствовала себя очень одинокой.

Мои все там, а я здесь, непонятно где. И несмотря на то, что во Франции много людей, которые мне приятны, это всё равно не те люди, которые поймут мой культурный код, которые смотрели те же мультики, жили в тех же домах, видели то же, что и я. И в этот момент это отличие врезалось в меня очень больно. Я решила вернуться и ни разу об этом не пожалела.

Еще в школе, будучи главной школьного парламента, я встретила своего будущего начальника, который часто участвовал в нашем парламентском движении. Он тогда был начальником управления образованием. Потом он дорос до министра образования области. И когда я вернулась в Иркутск, он позвал меня на работу.

Я устроилась в министерство, но проработала там недолго — всего два года. В моей зоне ответственности были детские дома, и это было больно. Мне было чуть больше 20 лет, я ездила с проверками, и вместо того, чтобы просто чем-то помочь, я приходила такая важная и говорила: «У вас тут продукты не так лежат, у вас там это грязное, то — не то», делала отчет и потом отправляла его из своего уютного кабинета. Мне казалось, что моя работа — не про помощь, а про то, что я постоянно с них чего-то прошу и мешаю им работать.

К 2014 году я осознала, что не хотела бы продолжать жизнь чиновника, а мечтаю о другом.

Когда мы устраивали симпозиум для учителей Сибирского федерального округа, мой начальник сказал: «Я тебя назначаю главной за разведку в театре. Мне нужно арендовать весь зал, чтобы туда учителей сводить. Выясни, какой лучше спектакль, чтобы поинтереснее был».

Я это восприняла вообще без энтузиазма, а в итоге это подарило мне семь лет очень интересной жизни. Я познакомилась с заместителем директора Драматического театра Охлопкова — это один из старейших театров не только в Сибири, но и в России. Он располагается в здании постройки императорских театров господина Шретера, очень похож на Александринский театр.

Мы начали общаться с заместителем директора, я приходила периодически в обеденный перерыв отвлечься от своих чиновничьих будней и попить с ней чай. Когда ты приходишь в эту вечно бурлящую театральную историю, когда в кабинет влетают загримированные артисты — это всё, конечно, будоражит впечатления, и ты понимаешь, что, кажется, кто-то живёт интереснее тебя.

Я стала часто ходить в театр, потому что она меня туда часто зазывала приглашениями, и как-то зимой я ей позвонила с вопросом, можно ли прийти на какой-нибудь спектакль. Голос у меня был грустный, и она меня спросила: «Как дела?» А я ответила не дежурно, а просто: «Да вы знаете, на работе тяжко». И она сказала: «Ну хочешь, я тебя к себе заберу?».

Я никогда всерьез об этом не думала, но оказалось, в театре очень много разных специальностей. Весной я приняла решение перейти в театр, чтобы заменить уходящего на пенсию главного администратора.

Эта должность очень тяжёлая в плане затрат и нервов, поскольку у тебя только один выходной, и он всегда плавающий. Было время, когда я работала месяц без выходных. Я занималась гастрольной политикой: начиная от того, что какие спектакли мы играем, заканчивая тем, что и когда распорядком дня артистов. Еще я следила за продажами, чтобы зал был всегда полон, чтобы реклама была вовремя, чтобы пресса приходила.

И самая приятная и видная часть работы — встречать вечерний зал: кому-то не хватило места, или задвоились места, или нужно встретить важных гостей — с этим всем разбирается главный администратор. Самым большим моим достижением на этой должности стали гастроли во Франции: я участвовала в организации каждого процесса, служила переводчиком, занималась субтитрами нашего спектакля.

А потом пришел COVID. Что такое COVID для театра? Это пустота. А что такое пустота для мечущейся русской души? Поиск. А там ли я, где должна быть?

Настал ковид, и всё обострилось. Получилось, что я занимаюсь ничем, нахожусь дома, отвечаю зрителям по поводу переносов, разговариваю без конца с партнёрами по авиабилетам. И это превратилось в такой какой-то меч, нависший надо мной. Наверное, это можно назвать выгоранием.

Однажды я рассказывала маме в очередной раз о каких-то своих проблемах в театре и говорила о том, что хочу жить в деревне. Уровень моего стресса зашкаливал, и мне хотелось уехать в глухомань, чтобы заземлиться и стать менее быстрой. У мамы возник резонный вопрос: «Но в театре же ты не сможешь работать в деревне?» —«А кем, — говорю, — я смогу там работать?» И она выдает: «Ну, учителем, конечно, в деревне всегда нужны учителя, это почетно, это важно».

И так после домашнего разговора я пошла искать, как переучиться на учителя. Мне поначалу попадали программы переподготовки стоимостью 120 000 рублей. Я была удивлена, что за это нужно еще заплатить. Но потом мне попалась реклама фонда «Новый учитель».

Если честно, я ожидала какого-нибудь подвоха, потому что всё звучало очень странно: мы вам даем бесплатное обучение от ВШЭ, учим вас, находим вам жилье, помогаем, устраиваем вас и платим стипендию, вы только работайте, пожалуйста. Но оказалось, что никакого подвоха не было, и в ноябре 2020 года я подала заявку в фонд.

На этапе отбора участников программы самым сложным был третий тур — кандидатам нужно было провести пятиминутный урок. У меня был урок про эпитеты. И я учила эпитетам по песням Димы Билана. По итогам третьего тура у меня были противоположные чувства: с одной стороны, мне казалось, что я молодец, а с другой — что это полный провал. Но накануне новогодней ночи мне пришло письмо-счастье с оффером об участии в программе.

Затем последовало месячное летнее обучение. Многие, даже люди в моём близком окружении, высказывали сомнение о том, что невозможно научиться быть педагогом за один месяц, но я всегда задаю им вопрос: «А читали ли вы что-нибудь о Хэтти?» (под «обучением Хэтти» (или Видимым обучением) понимают знаменитую педагогическую концепцию новозеландского профессора Джона Хэтти). Тот, кто знает свой предмет идеально, не всегда может его донести хоть как-то до своих учеников без потерь. То есть знание предмета действительно важно, но важно гораздо меньше, чем очень многие другие факторы.

Сегодня роль учителя очень изменилась: все умеют гуглить, и ты не можешь знать всего. В этих условиях побеждает не тот, кто все знает, а тот, кто поможет отличить фейк от не фейка, кто поможет придумать альтернативный вариант, покреативить.

В моей практике не встречалось более прикладного обучения, чем тот месяц летнего интенсива от фонда «Новый учитель» и НИУ ВШЭ. Мне дали важную базу: как планировать урок, отрабатывать дисциплину, отвечать и давать правильную обратную связь.

Когда встал вопрос о том, куда переезжать работать, я проранжировала области. Я поставила на первое место Тамбовщину, на второе, по-моему, Нижегородчину. Те области, где на тот момент сельские школы больше всего нуждались в учителях.

Школы мне на выбор дали две. Обе они находились в поселениях с похожими названиями — село Селезни и посёлок совхоза Селезнёвский — и в 10 минутах езды друг от друга. Я хотела в тот, который поменьше, в Селезни, но куратор программы мне честно сказал, что в Селезнях меня ждут менее тепло из-за того, что у меня нет профильного образования. В посёлке Селезнёвском напротив, директор сказала мне после собеседования: «Все замечательно, приезжайте, я вас жду».

Я подумала: «Зачем я пойду туда, где сомнения? Пойду туда, где меня точно ждут». И я точно не прогадала, потому что мне очень повезло со школой, я вспоминаю ее с большим теплом: и родителей моих первых детей, и администрацию. С директором мы до сих пор шлем друг другу всякие милые сообщения.

Первую квартиру мне нашла директор. Вот эта южная Тамбовская ночь, которая тебя обнимает теплотой, время 3:00 утра, я после поезда на такси добираюсь до Селезнёвского, и меня встречают у подъезда хозяйка квартиры и завхоз моей школы — с сумками, в которых картошка, постельное бельё и продукты на первое время.

В школе было 380 детей, из них сотня моих учеников.

В первые пару месяцев я ложилась спать, наверное, в час ночи, потому что я бесконечно делала уроки. Но это оказалось очень хорошим подспорьем, потому что этими тетрадками с планами уроков я до сих пор пользуюсь.

Если говорить о методах, которые универсальны для всех предметов и которые я часто использую — это, в первую очередь, групповая работа. Начинаем с парной, переходим к групповой в пятом классе.

Я обожаю «автобусные остановки»: когда мы сначала одной группой рисуем какую-то схему, потом подходит другая группа, что-то дорисовывает и дописывает, потом мы оказываемся на прежних местах и презентуем дорисованные схемы.

Я люблю, когда на литературе задаёшь проблемные вопросы, одни дети накидывают ответы, а другие добавляют. Появляется разница мнений, где-то полярная даже, и это очень интересно.

Ещё я люблю «барометр». Допустим, есть задание: «Почему слово "приложение" пишется через "о"?» Я говорю свой ответ, а дети расходятся по разным сторонам: кто согласен идет в одну сторону, кто не согласен — в другую, и каждая сторона объясняет свой выбор.

Пожалуй, мой любимый урок из всех состоявшихся — это урок по Обломову. Мне было очень грустно, что дети вообще не приняли Обломова, что он для них был какой-то скуф, лежащий на диване. Я всё пыталась сказать им, как Гончаров нежно любит своего героя, а они мне не верили.

И тут я говорю: «Завтра у нас итоговый урок по Обломову, и вы должны все принести пледы, пижамы и вкусняшки». Это был полный шок. Они все пришли расслабленные, надели то, что им удобно, кто-то даже с подушкой пришёл, а я была их Захаром — то есть я приносила им чай с молоком и сладости.

А они у меня сидели, развлекались, но неизбежно рассуждали на проблемные вопросы: мог ли Обломов сохранить свою любовь и почему у него это не получилось. Что-то по-человечески расположило их к этому герою, и Обломов стал для них более понятным.

На второй год, как я организовала театральный кружок на Тамбовщине, я прошла обучение в проекте «Школьная классика» при Театральном институте имени Бориса Щукина. Моей дипломной работой была инсценировка повести Любови Воронковой «Девочка из города». Это военная история про людей в тылу: как они приютили девочку-беженку.

Мне понравилось, как все сплотились, работая над постановкой: и дети, и родители, и учителя. Мы всем селом подбирали одежду актерам: искали платки, старые валенки. Основой всех декораций должна была стать горница в русской избе, и одна родительница сделала печку из пенопласта реального размера. В этой печке горела гирлянда, которая имитировала огонь, лежали поленья. А одна девочка принесла два больших чугунка из семейной коллекции, которые тоже работали на общий антураж.

Я получила большое удовольствие: мне было важно не бросить всё на полпути и при этом дать кайфануть самим детям. В постановке принимали участие разные классы, и им удалось сплотиться — и я вижу по фотографиям в соцсетях, что они до сих пор дружат. Это очень здорово.

Я до сих пор общаюсь со своими десятиклассниками — они в позапрошлом году выпустились уже без меня. Один мальчик сдал ЕГЭ по русскому на 83 балла, счастливый мне об этом написал: «Анна Юрьевна, я сдал ЕГЭ на 83 балла!».

Мы были очень дружны. Поскольку они взрослые, с ними можно было проводить много времени: у нас были постоянные вылазки в театр, перед театром мы ходили в кафе, пили кофе, ходили в парк, катались на аттракционах. Их родители заваливали директора своими обращениями и говорили: «Почему она не остаётся на третий год? Куда нужно написать, чтоб она осталась на третий год?»

Они хотели, чтобы я выпустила их ребят, а я не могла остаться, потому что финансирование на третий год у фонда появилось в последний момент, а мне нужна была определенность. У меня было два варианта: либо я остаюсь на третий год со стипендией от фонда, либо я иду на программу «Земский учитель».

Как шутили бывшие коллеги из Министерства образования, когда я пошла в учителя: «Потом вернешься в регион за миллион». Так и получилось.

В сентябре я начну четвертый год работы в школе в Култуке, это посёлок на берегу Байкала, который видно из окна моего кабинета.

Наш посёлок был чрезвычайно индустриализованным в советское время: в нём был мясокомбинат, нефтебаза, промысловый рыбный завод, маслокомбинат, небольшая собственная артель по изготовлению байкальских сувениров. И всё это, к сожалению, развалилось. Сегодня в Култуке есть только социалка: школа, больница, администрация. Спасает нас Байкал, потому что много туристов. В основном жители завязаны либо на промысле омуля, который они продают на рыбном рынке, либо работают на железной дороге.

У меня в школе 700 детей. Она огромная, наполненная, светлая и очень красивая. Когда в 2008 году в Култуке произошло девятибалльное землетрясение, старое здание школы развалилось, и новую школу отстроили по оригинальному проекту — такой больше нет в области.

Я выбираю учить и считаю это уникальной миссией. В учителе умещается сотня профессий, ты можешь менять роли, принимать новые вызовы, бесконечно творить. Ты ведешь к свету — и это не только про просвещение, но и про принятие. Учитель — это про любовь.