Конкурс страшных рассказов: «Затемнение», Александра Свидерская

Ника отложила телефон и посмотрела на кювез, где лежала ее маленькая дочка. С момента родов прошло уже четыре дня, а подходить к ней по-прежнему было страшно. Было страшно даже называть дочь по имени. Что может быть проще? И ведь в вслух Ника разговаривала довольно часто. Так откуда страх? Этого она понять не могла. Страх был нутряным, природным, идущим от неведомых истоков и пронзающим тело обжигающим холодом.

Особенно страшно становилось, когда Ника пыталась встать с кровати. Сразу проявлялись последствия кесарева сечения: от боли темнело в глазах и текли слезы. А ведь нужно было не просто встать, нужно было взять на руки Настю, покормить ее...

Нике хотелось остаться в кровати. Просто лежать. Просто дождаться кого-то, кто поднимет ее. Но этого загадочного кого-то не было. Точнее, он был, но не здесь и не с ней. Он вообще редко разделял с ней тяжелые эпизоды жизни, вроде этого. Когда ты лежишь одна, в бездушной белой палате. Когда невыносимо хочется к маме с папой. Хочется в детство, но ты явственно ощущаешь, что теперь детство по-настоящему закончилось. Что пути назад уже нет.

За всё время в роддоме, Ника не могла припомнить и дня, чтобы она не плакала. Она знала, что будет ужасной матерью. Знала это еще когда держала в руках положительный тест. Он, кстати, сразу же предложил сделать аборт, но Ника еле уговорила его оставить ребенка. Думала, что это поможет им стать ближе.

Ника ненавидела себя за кесарево сечение. За то, что у нее не получается кормить грудью. За то, что Настя так часто плачет. Ника плакала вместе с ней. И звонила ему, писала ему. Но он ведь такой занятой.

Короткий отзвук, это пришло сообщение. Ника схватила телефон.

«Ты бы еще завтра мне написала. Я не могу. С женой. Давайте сами как-нибудь»

К горлу снова подступил ком. Настя громко завопила, будто что-то почувствовав, хотя минутой ранее тихо спала. Выронив телефон, Ника схватилась за уши. Она ненавидела себя за то, что Настя плачет. Ненавидела за то, что ее этот плач раздражает. Зажмурившись, Ника представила, что ее нет. И Насти нет. Что вообще никого нет. И все вокруг – чье-то больное воображение, нелепая шутка Создателя. Наверное Ника не смогла бы себя убить, ей не хватило бы духа. Но предоставлять себя мертвой или несуществующей ей нравилось. Это немного помогало.

Распахнув глаза, она увидела перед собой темные круги и... размытую черную фигуру рядом со шкафом у стены. Фигура двинулась... Холод пронзил тело Ники, невольно она дернулась... В тот же миг страшная тень исчезла.

Игнорируя крик Насти, Ника достала телефон и набрала дрожащими пальцами:

«Но ведь ты же обещал! Ты знал, что выписка будет либо вчера, либо сегодня. Это же твоя дочь!»

«У меня есть еще две дочери. И жена. И я тебе ничего не обещал, не надо ля-ля. Я сказал может быть получится. Я скину денег на такси. Не звони мне сегодня».

Настя продолжала плакать. Ее горловой ор, словно огромный паук, забирался внутрь Ники, мохнатыми лапами раздвигая все на своем пути. Ника физически чувствовала это. Она ощущала в себе этого паука. И ей хотелось распороть живот и вытащить мохнатую мерзость наружу.

К своему удивлению, прочитав последнее сообщение Ника не заплакала. Видимо, в организме закончились слезы. В детстве мама часто советовала приберечь слезы для чего-то более важного. Выходит, не cберегла.

Повернув голову к окну, Ника прищурилась от яркого зимнего солнца. Второй этаж. Внизу наверняка сугробы. Только ноги себе проломает, а толку никакого. В плечо толкнулась чья-то теплая рука. Легким направляющим движением толкнулась. Если бы пришла сама Смерть, Ника утонула бы в ее объятиях, как в объятиях мамы. Может прыгнуть вниз головой?

— Мамаша! — раздалось откуда-то издалека. Оттуда, где безутешно рыдала Настя. — Мамаша! Уснула что ли?

На окно наползла тень. Солнце почернело, снежинки обернулись пеплом. Внутри зашевелился Паук. Что-то назревало. Что-то страшное. На окно легка чья-то ладонь.

Мягкое прикосновение стало грубее. Пальцы стиснули плечо Ники и уверенно тряхнули ее. Вскрикнув, она вскочила и отшатнулась к стене, глядя то на окно, то на санитарку. На улице все было, как обычно: белый снег, желтое солнце. И след ладони на стекле.

— Орешь громче дочери, — огрызнулась санитарка, — у тебя все нормально? Ребенок надрывается, а она ворон считает.

Ника не могла оторвать глаз от следа на окне, такого ненатурального, нечеловеческого.

— Ты меня слышишь?! — прикрикнула санитарка поднимая и успокаивая ребенка.

Ника снова вздрогнула и повернулась к ней.

— П-простите... задумалась...

— На, — отчеканила санитарка и вручила Нике дочь, — уже выбрала время для выписки?

Прижав к себе Настю, которую явно нужно было помыть, Ника печально улыбнулась. Еле сдержалась, чтобы не захохотать.

— Без разницы.

— И мне без разницы! Выписка с двенадцати каждые полчаса.

— Пишите на час, — пробормотала Ника и поплелась к умывальнику.

***

Переложив Настю на кровать, Ника с ужасом посмотрела на комплект зимней одежды и теплый конверт. Ей казалось, что она ни за что не сможет одеть в это дочь. У нее даже пеленать ее нормально не получалось. На груди Насти уже виднелись три длинные яркие полосы – следы от тонких и острых ноготков новорожденной. Наверняка шрамы останутся. Нику это ничуть не удивляло. От такой мамаши, как она, ничего другого ждать и не следовало.

В палату заглянула другая санитарка.

— Вам фотограф нужен будет? У нас есть.

Ника, не оглядываясь, помотала головой.

— Ничего не надо. Мы просто уйдем и все.

Голос санитарки зазвучал иначе.

— Как же так? И без торжественного выноса.

— Без.

Взгляд санитарки уперся в Нику. Она чувствовала его, как торчащий в спине нож. Два ножа. Загнанные по самую рукоять, с силой давящие на лопатки. Стиснув зубы, Ника швырнула чепчик.

— Да! Меня никто не будет встречать! Потому что я спала с женатиком, родила от него, а ему до меня дела нет! Еще вопросы?!

Резко повернувшись, Ника увидела только закрытую дверь. В палате уже никого не было. Но кто же тогда так смотрел на нее?..

Настя снова заплакала, видимо, от испуга. Повернувшись, Ника увидела, что дочь сползает с кровати. Ухватила ее буквально в последний момент, прижала к себе и горько заплакала.

— Прости... прости меня... прости... ты не заслуживаешь этого. Это я во всем виновата, — шептала Ника, чувствуя, как опускается в зыбучее болото отчаяния.

Ей никто не поможет. Им никто не поможет. Просвета не будет.

Кое-как успокоив дочь, Ника принялась ее одевать. Хорошо, что взялась за это за полчаса до выхода, иначе бы точно не успела. Та, вторая санитарка, любезно принесла Нике пуховик и сапоги из гардероба, и помогла донести сумки до такси.

На выходе, Ника окинула палату последним прощальным взглядом. Сердце сжало странное чувство грусти. Оно всегда появлялось, когда Ника навсегда покидала какое-то место. Даже если в этих местах не случалось ничего хорошего.

Следа на окне больше не было, а странная тень у шкафа была. Она вытянулась, сжалась, стекла на пол и скользнула под дверь. Ника быстро отступила, пропуская темный сгусток. Она ни на секунду не сомневалась, что все происходит на самом деле. И последовала за тенью.

Ника вышла в коридор, прошла мимо нескольких палат и покинула послеродовое отделение. За массивной дверью скрывался выписной зал. Красивый и светлый. На стенах висели фотографии исключительно милых младенцев, с потолка свисали вырезанные из бумаги облачка и сердечки, а в центре комнаты располагалась огромная, на всю стену, фотозона, украшенная искусственными цветами и шариками.

Невдалеке, у выхода из помещения, на диванчиках собралась чужая семья. Их было человек десять, от мала до велика. Они уже надевали теплую одежду и перекладывали вещи свежеиспеченной мамочки в пакеты. Поодаль стоял хорошо одетый мужчина с ярко-голубым кулечком в руках. Но сильнее всего выделялась молодая мама. Красивая блондинка с завитыми локонами и профессиональным макияжем, в нарядном платье и с огромным букетом роз. Видимо, так выглядит после родов женщина, которую любят и ждут. Ника не смотрелась в зеркало уже четыре дня. Боялась, не узнать саму себя.

Стыдливо опустив голову и прижав к себе Настю, Ника пошла к выходу, готовясь продираться через счастливую семью. Неожиданно, она обо что-то споткнулась и чуть не рухнула на кафель. Преследующая ее тень кружилась между ног «хозяйки». Чужая семья была слишком занята своим счастьем, потому может быть они и не заметили тень. А вот Ника видела ее четко. Тень была осязаемой, она бросалась в ноги, и Ника боялась вновь об нее запнуться.

Краем глаза она увидела, как отец счастливого семейства подошел к жене и поцеловал ее. Внутри Ники все сжалось. Паук запустил хелицеры в сердце, да с такой силой, что перехватило дыхание. Она не заслуживает быть любимой женой. Не заслуживает быть счастливой матерью. Она вообще ничего хорошего не заслуживает.

Едва сдерживая слезы, Ника просеменила мимо счастливой семьи, выбралась на улицу и скрылась за желтой дверью, ожидающей ее машины.

Таксист, будто чувствуя, как Нике плохо, ехал довольно быстро. Ника молилась, чтобы Настя не начала орать в машине. Надо добраться до дома. Просто добраться до дома. Там наверняка будет легче. Может... может он сможет заглянуть к ним завтра? Если не с цветами и шампанским, то хотя бы с подарком для дочери. Может, он сможет побыть с ними хотя бы пару часов? Ника не понимала, скучала она по нему или просто хотела вручить Настю хоть кому-то. Хоть на пять минут. Ника боялась сойти с ума. А что если уже поздно бояться?

За окнами мелькали многоэтажки, здания государственных учреждений, магазины. Все они, одно за другим, становились покатыми, тусклыми. Как деревья под упругим ветром они склонялись к дороге, к машине, в которой ехала Ника. Краем глаза она поглядывала на таксиста. Он никак не реагировал. А если дома упадут? Если раздавят их? Если утащат во тьму окон?

Ника невольно схватилась за дверную ручку и сжала ее до скрипа. То ли, для внутренней уверенности, то ли, чтобы быть готовой в любой момент выпрыгнуть на полном ходу. Даже паук внутри затих, и от этого в Нике просыпался первобытный ужас.

***

Ника всегда считала, что когда человек делает серьезный выбор, его будто разрубает напополам. Как оказалось, все гораздо хуже. Важный выбор мы делаем за жизнь не раз и даже не два. Каждый такой выбор вырывает из тела кусок плоти. Болезненно и жестоко. И рана не всегда затягивается. Сегодня Ника почувствовала, как сочатся болью незажившие следы прежних выборов.

В отличии от санитарки, таксист любезен не был. Остановившись у подъезда, он выжидающе рассматривал пассажирку через зеркало заднего вида. На восточном лице, полном родинок и глубоких морщин читалось раздражение.

— А вы не могли бы мне помочь? — робко спросила Ника. — У меня две сумки и ребенок. Боюсь, я не справлюсь.

Таксист раздраженно фыркнул.

— Э-э-э, слушай, да. Я нэ грущик, я водитэль. Виходи бистро, у мэня заказ!

Прежняя Ника, возможно, сказала бы таксисту пару ласковых, но только не новая Ника. Новая Ника была так напугана и обессилена, что боялась даже собственной тени. Тем более той чужой. Она была здесь, юрко выскользнув из-под машины, она забралась под лавочку у подъезда.

Видит ли ее кто-то еще? Очень хотелось верить, что да. Потому что, если не видит...

Желание выходить из такси пропало напрочь. Родные стены казались холодными и опасными. А может... может назвать его адрес, приехать с ребенком туда? И будь что будет!

— Виходи, говорю! — прикрикнул таксист и добавил что-то на неизвестном Нике языке.

Открыв дверь, Ника протянула руку, выставила на подтаявший снег сумки, а затем вышла из машины сама и взяла дочь. Не успела она захлопнуть дверь, таксист ударил по газам и чуть не сшиб пассажирку с ног. Прижав Настю к себе, Ника огляделась. Пусто. Кругом никого. Еще бы, самый разгар рабочего дня. Придется справляться самой.

Быстро проковыляв в подъезд, Ника поднялась на лифте на четвертый этаж, кое-как вытащила из кармана ключи и открыла дверь. И тут ее накрыло новой волной отчаяния. Захотелось кричать в полный голос. Он любезно купил ей кроватку, но вот собирать ее никто не планировал.

Не разуваясь, Ника прошла в спальню и бережно положила Настю на кровать, в самый центр. Сейчас, она только сбегает вниз, за сумками, это же пара минут, не больше. Что может случиться?

Что-то мерзкое, холодное и колючее забралось под штанину и скользнуло по ноге Ники. Она даже дернулась от неприятного ощущения. А оно, поднималось все выше по телу, через позвоночник. Ника не могла пошевелиться. Внутренний паук суматошно забил лапами, вызывая судорожные всхлипы и острую боль в сердце.

Две минуты – это нестрашно. Но для самого страшного хватит и пяти секунд. Настя может упасть с дивана, перевернуться и задохнуться. В детстве мама рассказывала Нике, как у соседки младенец захлебнулся рвотными массами. В голове заунывный голос проговорил, растягивая слова «синдром внезапной детской смертности».

Колючее нечто добралось до шеи и начало нежно, почти любовно окутывать ее. Ника приподняла взгляд на зеркало, висящее над кроватью. И увидела черный шарф тени на своей шее. Он затрепетал и вдруг сдавил горло так, что Ника закряхтела и попятилась, пытаясь сбить тень.

Выскочив в подъезд, не помня себя, Ника сбежала по лестнице до первого этажа, выскочила на улицу и схватила стоящие на самом краю тротуара сумки. Благо, их никто не тронул. В нос ударил бодрящий зимний воздух, дышать стало легко. Тень отпустила Нику.  Надолго ли?

Где-то за горизонтом небо коптилось и багровело. Казалось, что там беспощадное пламя пожирает все на своем пути и уже скоро оно придет сюда. Ника слышала в голове крики страдающих от огня людей, видела пепел, разносимый ветром. Это было как на картине «Последний день Помпеи». Только одно дело, когда ты стоишь в музее и смотришь на великое полотно, другое – когда ты сам часть полотна. Катастрофа пугала и завораживала. Увиденное удивляло, но в тоже время Нике казалось, что так было всегда.

— Настя! — вскрикнула Ника, приходя в себя.

Она залетела в подъезд и проигнорировав лифт, вбежала на четвертый этаж, как настоящий легкоатлет. Противно заныл шрам на животе, но Нике было плевать. Она вбежала в открытую квартиру, бросила на пол сумки, и, наконец, оказалась в спальне.

Настя мирно лежала на кровати. Она даже не шелохнулась. А страшная тень, свернувшись темным блинчиком лежала рядом. Нике почудилось, будто это черный кот свернулся калачиком и мирно спит. Но это был не кот.

Кинувшись к Насте, Ника стала ее разглядывать. Она не двигалась, ни на что не реагировала и будто даже не дышала. Дрожащей рукой Ника протянула тонкий палец под нос дочери, но и это ничего не дало.

Тень двинулась, медленно наползла на Настю и улеглась ей на грудь. Вскрикнув, Ника подхватила конверт и сделала несколько шагов назад. Настя проснулась и заорала во всю глотку. Нике захотелось закричать вместе с ней. Из глаз потоком слез просочилось цунами отчаяния.

Тень прыгнула с кровати прямо на Нику, зацепилась за ее руки и дернула вниз. Захотелось сдаться, расписаться в собственном бессилии и швырнуть Настю на пол. Ника приподняла руки в замахе, но стиснула зубы и сдержалась. Медленно подошла к кровати, положила кричащую дочь на матрас, отошла к стене и вжалась в нее. Впервые в жизни Нике стало страшно от самой себя.

***

Ника сидела в темной комнате на кровати и смотрела перед собой. На шел третий час ночи, но уснуть никак не получалось. Ника сдалась. За последние двое суток она поспала всего несколько часов. Усталость давила бетонной плитой. И чтобы уснуть ее нужно было разбить, преодолеть, но на это не было сил.

Стоило закрыть глаза, начинало казаться, что она лежит связанная на железнодорожных путях. Кругом темно, она ничего не видит и не может пошевелиться. Твердые шпалы врезаются в спину, буквально входят в нее. Ника открывает рот, но не может кричать, как в вакууме. А где-то совсем рядом слышится рев приближающегося поезда, чувствуется дрожь рельс. Но ты не знаешь, где именно поезд, и есть ли у тебя шанс спастись.

Настя плакала. Много. Очень мало спала. А еще у Ники с трудом получалось ее кормить. Грудь болела от постоянных прикладываний. Настя могла то наесться за минуту, то «висеть» на груди часами.

Нике нужна была система. Нужно было понимание, почему так происходит. Все было слишком нативным, не подчиняющимся контролю. Это сводило с ума. Ты не можешь помыться, не можешь поесть и даже сходить в туалет, потому что твой ребенок постоянно плачет. А если не плачет, тебе все равно слышится плач, и ты снова ничего не можешь делать.

Ника перерыла весь интернет в поисках ответов. Одни утверждали, что ребенок голоден. Другие, что это колики. Третьи сетовали на температурный режим и вкус молока. Ника отказалась от любимой еды, старалась сохранять в комнате температуру ровно двадцать два градуса, делала Насте специальный массаж от колик – все было тщетно. Ее дочь страдала, а горе-мать ничем не могла ей помочь. Она даже чертову кроватку собрать не смогла! Пришлось соорудить для Насти спальное место из двух сдвинутых кресел.

Листая вчера ленту ВКонтакте, Ника увидела очень правдивый пост. Картинка с короткой фразой: «Каждой маме нужна мама». Эти четыре слова довели Нику до истерики. Сейчас она особенно сильно ощущала нужду в маме, ее защите. Ника очень сильно скучала по маме, хотела снова стать маленькой девочкой и сбежать от этого страшного мира. Но мамы больше не было и приходилось справляться самой.

Страшная тень никуда не пропадала. Она была с Никой постоянно. Когда она рыдала в душе из-за того, что Настя снова плачет и нет возможности помыться. Когда обессиленная и злая Ника схватила Настю за плечи, с рычанием вопрошая, чего же дочь хочет.

Тень была с Никой и вчера, когда она купала Настю. Дергая ногами, дочь ударилась о бортик ванночки и завопила. Этот крик всегда пронзал тело Ники насквозь, заставляя паука, который тоже был на месте, сжимать все внутри. Услышав крик, тень поднялась со дна ванночки впрыгнула на Нику и уютно устроилась у нее на шее, как песцовый воротник. Мягкий и уютный. Одно движение руки и Настю можно отправить под воду. Это не потребует никаких усилий, она даже не сможет сопротивляться. От спокойной счастливой жизни Нику отделяли всего несколько минут.

Рванув к ванночке, Ника выхватила оттуда Настю и прижала к себе, плача и успокаивая дочь. Тень проиграла бой. Опять. Пока ещё...

От воспоминаний в опухших глазах возник зуд. Ника повернула голову на не зашторенное окно. За ним простиралась бесконечная тьма. Не ночная, с гирляндами из редких горящих фонарей и соседских окон. Тьма тягучая, непроглядная. Норовящая выдавить окна и ввалиться в комнату душащей ватой. Ника никогда не вглядывалась в эту тьму, но тьма непрерывно за ней следила, звала за собой. Ника даже слышала, как она дышит.

Достав из-под подушки телефон, Ника открыла переписку с ним. Они не общались все эти дни. Ника ему не писала, и ему, похоже, именно это и было нужно.  А ей нужен был он. Нужна была помощь. Нужен был хоть кто-то!

— Он не придет, — проговорила тень, лежащая рядом с Никой.

Голос ее был писклявым, каким-то механическим, с выраженными помехами. Такие голоса обычно дают инопланетянам в мультиках.

Раньше тень не говорила. Но почему-то это Нику совсем не напугало. Даже наоборот – ей нужен был хоть какой-то собеседник.

— С чего ты взяла?

— Сама знаешь.

Зажав телефон обеими руками, Ника встала с кровати и тихонько прошла на кухню. Собравшись с духом, она нажала на иконку с трубкой. Пошли гудки. Один. Второй. Третий. Вызов остался без ответа. Ника сделала еще один вызов. А потом еще один. Лишь на четвертый он взял трубку. Только вместо его голоса в динамике сначала раздался шум неспящего города. Видимо, он вышел на балкон, чтобы ответить.

— Ты с ума сошла?! Ты зачем мне звонишь?! Я же тебя предупреждал!

Ника не сдержалась и заплакала, хотя клялась себе быть хладнокровной. Тень добралась до кухни и расположилась на столе.

— Приезжай ко мне, пожалуйста! Прямо сейчас! Мне очень плохо, у меня ничего не получается, Настя постоянно плачет! Я в отчаянии и не знаю, что делать!

Говорить было очень трудно, Ника задыхалась в слезах. Сердце колотилось, а тело переполняло чувство нарастающей паники. Ника часто вдыхала, но воздуха становилось только меньше,

— Ты думаешь своей тупой башкой вообще, а? Куда я поеду среди ночи? Не справляешься, нечего было рожать. Я тебя предупреждал!

А Ника ездила. Ездила среди ночи, ездила, когда болела. Из-за него она растеряла всех подруг, потому что всегда отменяла встречи ради него. Потому что безумно его любила и верила, что именно она не очередная любовница, а та самая, с которой он захочет остаться навсегда.

— Но ведь ты... — короткий вдох, —...ты же обещал, — короткий вдох, —...что мы будем... — короткий вдох, —...вместе...

— Никогда я тебе такого не обещал. Я не брошу жену, и мы это сто раз обсуждали. Все, не звони мне больше. Я скину тебе немного денег и покончим с этим. Я вообще не уверен, что твой выродок от меня. Но если ты сунешься в суд, крепко пожалеешь.

Послышались короткие гудки. Все еще не в состоянии дышать, Ника стала тыкать в экран телефона дрожащими руками. Слезы закрывали ей обзор, падали на экран, пальцы не слушались. Кое-как она сделала еще один вызов, но звонки до него больше не доходили. Похоже, он добавил Нику в черный список.

Выронив телефон из рук, Ника обхватила себя руками. Ее трясло.

— А я тебя предупреждала, — проговорила тень.

Ника подняла на нее затуманенный взгляд и застыла. Тень стала в два раза больше.

***

Тень продолжала расти бессонной ночью за бессонной ночью. Она уже была больше Ники и занимала пятую часть комнаты. Тень больше не прыгала, она медленно подходила, клала лапы поверх рук Ники, и управляла ей. В такие моменты паук внутри бушевал с такой силой, что у Ники из глаз летели искры, но она не могла сопротивляться.

Вчера, во время пеленания дочь случайно ударила ее ножкой. Совсем не больно для обычного человека, но не для Ники. Тень мгновенно приняла меры. Ухватила Нику за руку и заставила шлепнуть дочку по бедру. Настя долго плакала. А Ника стояла над ней, как завороженная, не в силах заставить себя сделать хоть что-то. Она хотела взять дочь, пожалеть ее, помочь. Но боялась. Боялась, что руки ее сомкнутся не на груди дочери, а на шее.

Стоящая позади тень протянула лапы до дивана и коснулась ими груди Насти. Стоило только податься чуть вперед, сжать руки, и все закончилось бы. Ника стиснула зубы и не двигалась пока внимание тени не ослабло.

Вот и сейчас она неподвижно стояла над спящей в креслах дочерью и разглядывала ее, вытирая со щек слезы. Как же сильно она ее любила. И как сильно ненавидела себя за то, что ничего не может сделать для дочери. Что ей досталась худшая мать на свете, а ведь Настя такого совсем не заслуживала.

Иногда, совершенно серьезно, Ника думала о детском доме. Она могла бы отнести туда Настю, анонимно, и ее бы удочерила состоятельная семья. На младенцев всегда хороший спрос. И тогда Ника выросла бы счастливой, у нее было бы все, чего нерадивая мать не сможет ей дать. Вероятно, такой вариант устроил бы и тень. Но пока у Ники еще были силы сопротивляться, она сопротивлялась.

***

В дверь позвонили. Ника поспешила открыть. Сегодня должен был прийти педиатр из поликлиники, осмотреть Настю и дать рекомендации по уходу. Ника не любила врачей и посторонних дома, но не в этот раз. Педиатра она ждала, как манну небесную. Хоть один живой человек, с которым можно поговорить, которого можно потрогать... обнять. Ника, конечно же, не собиралась обниматься с чужим человеком, но соблазн был велик.

На пороге стояла очень высокая и худая женщина лет шестидесяти. Не просто худая – немощная. Сухая кожа шелушилась. Морщины шли по лицу огромными волнами, глаза из-за этого выглядели впалыми. Тонкие губы были накрашены ярко-красной помадой, явно выходящей за контур.

— Некрасова? — противным старческим голосом спросила женщина.

Ника ответила не сразу.

— Д-да... а вы, должно быть, из поликлиники. Проходите.

Странная, непривлекательная, но все-таки человек. Педиатр вошла, сняла с плеч грузное пальто и вручила его хозяйке. Затем сняла и шапку. Увидев врача во всей красе, Ника отшатнулась и прижалась к холодной стене. На спине педиатра, на ее плечах, руках выступали огромные волдыри, на вид черные твердые, похожие на камни. Волосы, торчащие из-под шапки светлыми прядями, ближе к голове превращались в подобие сухих древесных корней, которые вот-вот сгниют и отвалятся. Врач открыла рот, и Ника увидела зубы: кривые, гнилые и острые. Из десен сочился гной. Это существо будет осматривать ее ребенка? Будет прикасаться к ней? Вредить ей?

— Ты давно не выходила на улицу, — заметила тень, — сейчас все так выглядят.

Отпрянув от стены, Ника посмотрела в зеркало. Она выглядела не лучшим образом: немытые свалявшиеся волосы, огромные мешки под глазами, прыщи и потрескавшиеся губы. Но в сравнении с врачом – воплощение здоровья и молодости.

— Это только начало, — фыркнула тень.

Педиатр прошла в спальню. Ника бросила ее вещи на зеркало и поспешила следом. Сбылись худшие опасения. Экспертное мнение подтвердило – Ника никудышная мать. Она неправильно кормит Настю, неправильно моет, неправильно обрабатывает пупок, дома беспорядок, а в комнате слишком сухой воздух. Говоря все это, педиатр вела себя с Настей довольно грубо. Она резко и неаккуратно подняла ее из кроватки, даже головку не придержала. Разбудила ребенка, швырнула на диван и стала осматривать. Она щупала Настю тонкими когтистыми пальцами с сотней бородавок, оставляя красные следы на нежной коже. Настя плакала и сопротивлялась, но это было бесполезно. Ника стояла в дверях и молча смотрела. Она ничего не могла сделать, тень держала ее за плечи.

Затем педиатр перевернула Настю на живот и велела делать так по четверть часа каждый день, даже если Настя будет сопротивляться. Дочь сопротивлялась. Заливалась плачем, кряхтела, дергалась, но в ее крохотном теле еще не было сил перевернуться. Так ощущала себя и Ника.

Позже в тот же день приехал курьер, привез коляску. Ника купила ее на все деньги, что он отправил. Потому что денег было не так много. Теперь, наконец-то, она сможет выйти на улицу и подышать свежим воздухом, хоть немного отвлечься.

Одевая Настю в зимний костюм, Ника поглядывала на улицу. Она видела все. Видела людей-монстров, готовых в любой момент выхватить из рук слабой матери коляску. Видела огромные механизмы, едва напоминающие автомобили, собирающиеся сбить любого, кто замешкается на переходе. И не только на нем. Видела роящиеся кучи снега и блестящие глыбы льда на крышах, прицельно убивающих всякого, кто под ними проходил. И все они ждали Нику. Ждали, чтобы навсегда забрать Настю.

Собравшись, Ника положила дочку в коляску и вышла в подъезд. По лестнице как раз поднималась пожилая соседка, баба Вера. Увидев Нику, соседка поспешила к ней.

— Здравствуйте, девочки! Как поживаете?

И лишь сейчас Ника заметила, какой была баба Вера на самом деле. Маленькая, круглая, горбатая. Огромные зеленые глаза выказывали желание совершить пакость. На руках зияли огромные язвы, а уголки рта порвались от вечной заискивающей улыбки. Она тоже больше не была человеком.

Ника не успела закрыть квартиру, и баба Вера приметила беспорядок.

— Вот это да! Никусь, тебе бы прибраться... — баба Вера с силой ухватилась за рукоять коляски, отодвигая соседку массивным бедром с торчащей наружу костью, —...давай я помогу, с дочкой погуляю.

От этих слов внутри все сжалось. Сжалось с такой силой, что у Ники потемнело в глазах. Резкой болью напомнил о себе паук. Бабка хочет отобрать у нее дочь. Похитить и совершить с ней что-то немыслимое. Ника не могла расстаться с дочкой, даже на минуту. Она ее боялась, она ее ненавидела, она ненавидела себя, она страстно любила Настю... Она не могла позволить кому-то забрать ее.

— Да нет, баб Вер, спасибо... — робко отозвалась Ника, —...мы уж как-нибудь сами.

Но бабка не унималась. Ее бедренная кость пронзила ткань и впивалась Нике прямо в кожу.

— Мне несложно! Иди-иди. Потом еще спасибо скажешь.

— Все в порядке, — отпиралась Ника, — мы сами.

Баба Вера мерзко усмехнулась.

— Да вижу я, как вы сами.

Ника не сдержалась. По ее щекам покатились горячие слезы. Тень уже окутала половину лестничной клетки. Внутри все клокотало от ненависти и отчаяния. Нике было страшно, она была не в силах сопротивляться. Будто не осталось никаких резервов. Все оборвалось в одночасье. Руки на ручке коляски стали разжиматься сами собой...

Ника снова вцепилась в нее и попятилась в квартиру и ничего не ответив соседке, захлопнула дверь.

***

В коридоре, полицейский оформлял протокол в присутствии двух понятых: бабы Веры и соседки с пятого этажа. Баба Вера, перепутавшая роль свидетеля и понятого, давала подробные показания.

— Такая девочка хорошая была, такая девочка... а мама у нее какая была! А потом снюхалась с мужиком, родила... Ох! Будто бес ее попутал. Вот сегодня, сегодня буквально с ней говорила, такая странная была, огрызалась, к ребенку не пускала.

Фельдшер, услышав это, усмехнулась. Еще бы, откуда выходцу из Союза знать, что на свете бывает депрессия. Тяжелая, затяжная депрессия. Фельдшер сидела над телом лежащей на полу Ники и заполняла бумаги. Настю уже осмотрели и передали другой бригаде. С девочкой все было в порядке, она не долго пробыла одна, но по регламенту все равно ее следовало доставить в больницу.

— Паук! Там паук! — закричала вторая соседка. — В подъезд побежал!

— Никуля вроде пауков не разводила, — удивилась баба Вера.

Фельдшер глянула в коридор в полглаза. Какой еще паук? Она тут уже минут тридцать и никаких пауков не видела. Женщины, от испуга, видать совсем ополоумели. Надо будет им пустырника накапать. Повернувшись к Нике, фельдшер на мгновение замерла. Ей показалось, что часть комнаты, более темная часть, сдвинулась с места и куда-то поползла. Как большая движущаяся тень. И тень от чемоданчика с медикаментами будто стала гуще. Показалось? Фельдшер поежилась, смена только началась впереди ещё часы и часы работы.

Что-то холодное и колючее коснулось лодыжки под штаниной...