Сергей Безруков: «Мое спасение — это довольно обычная жизнь с семьей и творчество»

Я не избегал сказок, просто выбираю не столько жанр, сколько роль. В «Чудо-Юдо» меня зацепило, что это новая история, сценарий написан не на основе известного сюжета. Зритель ещё не знает ни героев, ни того, чем всё закончится. Мне и самому было интересно читать.

Черногор привык, что его магической силы достаточно, чтобы всё устроить по-своему. И вдруг выясняется, что его родная дочь может хотеть выйти замуж. А Черногор решительно возражает — он, как отец, кончено же лучше знает, кто подходит его дочери. А она спорит и доказывает своё. Для него это совершенно непостижимо. Как же так? Почему ты меня не слушаешь? Очень узнаваемое родительское чувство. И мне сразу понравилось, что предложили такой яркий, характерный образ — с этим носом, с особой манерой говорить. Тут можно было похулиганить, позволить себе то, что в другой роли выглядело бы чрезмерным, гротеск.

Черногор любит свою дочь, но думает, что лучше знает, что для нее хорошо. Вы — патриархальный отец? Тоже знаете лучше, что нужно и не нужно вашим детям?

В каких-то вещах — конечно, лучше. Было бы странно притворяться, что у маленького ребёнка и взрослого одинаковый жизненный опыт. Прежде всего есть вопросы здоровья, безопасности, ответственности. Здесь я могу быть совершенно твёрдым. Да и ребёнку, по крайней мере, моим детям точно, намного спокойнее, когда они знают, что я — отец, который несёт ответственность, когда у них есть внятные границы.

Но я, безусловно, стараюсь учитывать разность их характеров, никогда не буду одним и тем же способом даже будить их утром. С детьми приходится постоянно заново узнавать себя. Ты считал себя максимально терпеливым человеком? Замечательно. Теперь объясни одно и то же в шестой раз или в сотый. Но спокойно.

Мы с женой стараемся друг друга поддерживать. Иногда кажется, что всё объясняешь без толку, а потом по какому-нибудь поступку ребёнка понимаешь: нет, он услышал. Просто эффект накопительный, в моменте иногда не видно.

Вы сыграли Дона Кондора в новом сериале «Трудно быть богом». Стругацкие — важные для вас авторы? Почему, как вам кажется, именно сейчас выходят сразу три их экранизации (ТББ, Полдень и Отель)? В чем они совпали со временем?

У Стругацких меня занимает человек, который имеет все основания считать себя правым. Он образован, многое понимает, знает, как устроено общество. Может даже знать, чем закончится тот или иной исторический процесс. И всё равно оказывается в положении, к которому не готов.

В «Трудно быть богом» это особенно мучительно. Ты видишь конкретное насилие над конкретным человеком. А у тебя инструкция, представление о последствиях вмешательства. Причём последствия действительно могут оказаться страшными. Здесь нельзя просто отмахнуться от осторожных людей: мол, трусы, надо действовать. Но и спокойно слушать их рассуждения невозможно. Моему герою приходится существовать внутри этого противоречия. Для артиста это, безусловно, очень содержательная история.

Съемки «Чуда-Юда» проходили на Кольском полуострове, «Трудно быть богом» снимался в Иране — насколько вся эта удивительная география помогает выстроить образ? И вообще, зачем ехать в такие дали, когда сейчас бурно развивается графика и почти все можно нарисовать с помощью искусственного интеллекта?

На натуре меняется твоё физическое существование. Ты иначе ставишь ногу, потому что под ней камни. Прищуриваешься, потому что солнце невозможно яркое и отражается от песка. Иногда не можешь сказать длинную фразу на одном дыхании, потому что ветер. Кожаный костюм и железные доспехи, которые прекрасно сидели на примерке, становятся невыносимыми на сорокаградусной жаре, а плащ цепляется за какие-то колючки. И приходится со всем этим осваиваться. Я люблю эти подробности.

Люблю, когда можно почувствовать расстояние, которое персонаж проходит. Когда смотришь вдаль и действительно видишь эту даль. Помню, когда впервые увидел «Аватар», подумал, что это потрясающе. Но хотел бы я сам провести шестьдесят смен в зелёном павильоне, разглядывая условные метки вместо деревьев? Не уверен. Это тоже актёрская работа, требующая огромного воображения, просто мне очень многое даёт само место.

В «Чудо-Юдо» всё было настоящее — и просторы, и дворец. Мне, как артисту, это было бесконечно интересно. Я буквально входил в другой мир и жил там. Можно было прийти в зал, сесть в кресло и почувствовать себя здесь настоящим волшебником.

Графика при этом необходима, я это понимаю. Но возможность что-то нарисовать ещё не отменяет работы художника. Как устроен этот дворец? Как здесь живут? Где спят, откуда берётся вода, почему носят такую одежду? Всё это требует разработки, даже если в итоге мир будет создан на компьютере. А на съёмках мне хочется иметь возможность хотя бы к чему-то прикоснуться.

Дон Кондор и Черногор — очень разные герои: один живет по правилам и этике прогрессорства, другой, вероятно, по своим законам силы и власти. Что в этих двух ролях оказалось самым неожиданным перекликанием, а что — самым резким контрастом в вашей актерской работе?

Совершенно точно не думал об этом. Мне как-то не приходило в голову сравнивать сыгранных персонажей. Но если искать параллели, то, пожалуй, оба привыкли, что к их словам прислушиваются. Им не требуется каждый раз доказывать свой статус. И оба имеют дело с человеком, который выходит из повиновения.

Но герои все-таки разные. Я бы не взялся, если б считал, что они одинаковые по сути. Ведь главное в любой роли — это человек, его внутренний мир. Неважно, что при этом у него в руках — магический посох или бластер.

Кстати в «Трудно быть богом» мне предлагали другую роль, не скажу, какую. Но так как что-то подобное я играл, то отказался. И через пару месяцев ко мне вернулись с доном Кондором.

Как вы считаете, если бы эти два героя встретились в одном мире, как бы они поняли друг друга — или вообще не смогли бы?

Странная вышла б встреча, вы не находите? Эдак можно сюда добавить весь лист из кинопоиска от Саши Белого до адвоката Плевако. Но прямо сейчас, в преддверии выхода «Чудо-Юда» мне интереснее посмотреть, как Черногор и Болотница (в исполнении прекрасной Виктории Исааковой) выясняют отношения, так как у каждого есть свои магические силы, каждый хочет быть круче, никто не хочет уступить. И это отражается на дочери.

Что бы вы сказали зрителю, который колеблется между «я люблю Стругацких» и «я люблю сказки» — чтобы он захотел посмотреть обе работы?

Мне кажется, редко кто выбирает себе такую узкую специализацию «я смотрю только сказки». Да и зачем? На мой взгляд, стоит попробовать посмотреть «Чудо-Юдо» вместе с детьми, а потом послушать, как они объясняют поступки героев. Вполне возможно, выяснится что-то неожиданное.

А к «Трудно быть богом» подступаться можно только с определённого возраста и в силу заложенных смыслов, и в силу уровня жестокости устройства этого мира.

В этом году вас назначили художественным руководителем МХАТа имени Горького, который много лет находился в центре разнообразных скандалов. Почему вы решили принять этот вызов? Есть у вас амбиция сделать свой театр, театр Безрукова — каким был «Современник» Ефремова или МХАТ Табакова? Или в современном мире государственный театр уже не может стать таким театром-событием, главным проводником больших смыслов, потому что все искусство стало «нишевым»?

Амбиция есть у любого художественного руководителя. Конечно же. Я вообще с подозрением отнесусь к любому человеку, который приходит в крупнейший театр с декларацией о том, что от него многого ждать не следует.

Но название «театр Безрукова» для меня неприемлемо. Не буду скрывать: был момент несколько лет назад, когда мне так предлагали назвать театр. Я от этого поспешно отказался. Давать имя театру, как мне кажется, можно только в честь создателей — Чехов, Горький, Шекспир, но не в честь интерпретаторов. При всей значимости в театре любого артиста, мы всегда должны помнить, что мы все — проводники. А вот Чехов, Горький, Толстой, Достоевский — останутся через века. Да, в театре должны быть артисты и режиссёры, которым зритель доверяет, за которыми пойдёт. Но я бы очень хотел, чтобы во МХАТе им. Горького моё имя было лишь через запятую рядом с другими такими артистами.

Табакова я знал как учителя и видел, сколько его совершенно практического труда стоит за существованием театра. Поверьте, там нет места для отвлечённых разговоров о величии.

Может ли государственный театр стать событием? Конечно. Но положение театра и его история сами по себе уже не обеспечивают интереса. Человек покупает билет, тратит вечер, и тем самым выдаёт нам некий кредит своего доверия. Дальше наша задача его оправдать.

Вы с Анной Матисон недавно выпустили фильм «Не по-детски», жанр которого обозначили как «доброфильм». Что такое для вас доброе кино? Как вы считаете, искусство должно быть добрым?

Искусство должно быть не добрым, а должно вызывать сострадание. Нам с Аней хотелось обозначить интонацию, в которой мы обращаемся к зрителю. Для меня в добром кино вполне могут быть тяжёлые события и дурные поступки. Вопрос в том, насколько внимательно автор смотрит на человека и какой выход или надежду на этот выход ему даёт.

Но предписывать всему искусству доброту я бы не стал. Есть произведения яростные, беспощадные, после которых долго не можешь прийти в себя. Всё зависит от цели. Мы выбрали такую интонацию для своего фильма, потому что нашей конечной целью были очень важные вопросы приёмного родительства. Это и вправду доброе кино.

Многие связывают бум сказочных фильмов в России с эскапизмом — побегом от реальности в воображаемые миры. Согласны? А куда сбегает человек Сергей Безруков, когда ему становится невыносимо? Есть ли у вас свое убежище?

Отчасти, наверное. И я не вижу причин относиться к этому свысока. Но всё-таки эскапизм — это понятие взрослое, а на сказки ведут детей. Часто потому, что ребёнок сам просит. Какое у него бегство от реальности? Он идёт смотреть на чудовище, на волшебство, переживать за героя. А родители хотят его развлечь и вместе с тем сделать прививку каких-то очень простых истин, на которых все сказки и строятся. Как в «Чудо-Юдо» — почему нельзя предавать, как быть, если тебе страшно и так далее.

А моё спасение — это довольно обычная жизнь с семьёй и творчество. Творчество тебя изматывает, забирает почти всё. Но оно же наполняет. Это трудно объяснить... Иногда после спектакля сил нет даже разговаривать, а внутри тебе гораздо лучше, чем было до выхода на сцену. Хотя бывает, что нужно просто прийти домой и побыть с близкими. Послушать, что у детей случилось за день. И постепенно приходишь в себя.