Чума в Москве убивала до тысячи человек в день: как умирающий город дошел до кровавого бунта

15 сентября над Москвой ударил набат: обезумевшая толпа решила, что у нее отнимают чудотворную икону, ворвалась в монастырь и начала искать архиепископа Амвросия. Через сутки его убили, а у Кремля загремела картечь. Началось одно из самых кровавых восстаний в истории города. Что же к этому привело?

С 1768 года Россия воевала с Османской империей. Болезнь двигалась из Северного Причерноморья через Молдавию, Польшу и Киев, а вслед за армией на север шли раненые, обозы, трофеи и товары. Кто принес заразу в Москву — человек или вещи, — установить уже невозможно.

В ноябре 1770 года в Московском генеральном госпитале в Лефортове начали один за другим заболевать служители и члены их семей. Люди умирали за несколько дней; у некоторых появлялись темные пятна, карбункулы и болезненные опухоли — бубоны. Старший доктор госпиталя Афанасий Шафонский произнес слово, которого чиновники боялись сильнее всего: чума.

Ему не поверили. Часть врачей считала, что перед ними «гнилая» или «заразительная горячка». Объявить эпидемию чумы означало остановить торговлю, перекрыть дороги, запереть дома и признать, что одна из крупнейших городских систем империи не контролирует происходящее. На первых порах очаг в госпитале действительно удалось изолировать, и к февралю болезнь там стихла. Это только укрепило надежду, что Шафонский ошибся.

Однако в начале марта новый очаг обнаружили на Большом суконном дворе в Замоскворечье. Когда врач Касьян Ягельский осмотрел рабочих, выяснилось, что за короткое время там умерли 117 человек. Некоторые тела еще не успели похоронить.

Фабрику закрыли, больных отправили в чумной госпиталь, остальных — в карантин. Но многие рабочие жили не при производстве, а в разных районах Москвы. Испугавшись изоляции, люди выбрались через окна или просто не вернулись на фабрику и разошлись по городу. Вместе с ними разошлась и инфекция.

Весна 1771 года выдалась холодной. Число новых случаев чумы уменьшилось, несколько недель в городе почти не находили заболевших. Власти и жители поспешили поверить, что эпидемия закончилась: карантины ослабили, рабочих отпустили по домам, привычная жизнь понемногу вернулась.

В конце июня чума нанесла второй удар. За одну ночь в доме в Преображенской слободе умерли шесть человек, седьмой жилец сбежал. В июле число смертей быстро выросло: если в обычное время в Москве хоронили примерно 10–15 человек в день, теперь счет шел на сотни. В августе умирало по 400–600 человек, а на пике эпидемии — до тысячи за сутки.

Улицы опустели. Закрылись мастерские, лавки и мануфактуры, исчез заработок, начались перебои с продовольствием. Дворяне, состоятельные купцы и чиновники уезжали в имения. Москву покинули главнокомандующий Петр Салтыков, гражданский губернатор Иван Юшков и обер-полицмейстер Николай Бахметев. Руководить огромным зараженным городом остался генерал-поручик Петр Еропкин, у которого не хватало ни людей, ни врачей, ни транспорта.

Мертвых собирали специальные команды. Сначала на эту работу посылали осужденных: в вощеной одежде, масках и рукавицах они вытаскивали тела железными крюками и грузили на телеги. Их называли мортусами — от латинского слова mortuus, «мертвый». Позже за вывоз и погребение стали нанимать бедняков. Многие пренебрегали защитой или снимали неудобные костюмы и сами заболевали через несколько дней.

Н телег все равно не хватало: тела лежали в домах и на улицах, иногда по двое-трое суток, родственники тайком закапывали умерших во дворах и погребах. Уже после эпидемии, в феврале 1772 года, в московских домах нашли еще сотни скрытых покойников.

Позже Чумной бунт объясняли невежеством москвичей: темный народ не поверил врачам и бросился молиться иконе. В этой версии не хватало одной детали — для бедного человека встреча с санитарными властями и правда могла закончиться катастрофой.

Московские власти применяли вполне передовые для XVIII века меры: осматривали больных, закрывали бани, запрещали похороны в городе, сжигали зараженную одежду, выставляли караулы у домов и отправляли тех, кто контактировал с заболевшими, в карантин. Передача товаров шла через две ограды, деньги полагалось опускать в уксус, мясо — проносить над огнем.

Но для бедного москвича санитарные правила выглядели иначе. Если в доме находили больного, его увозили неизвестно куда. Семью могли запереть на несколько недель, одежду и вещи — сжечь, а жилье — опечатать. Компенсации поначалу не было. В карантинных домах не хватало еды, места и ухода; здоровые боялись оказаться рядом с уже зараженными.

Человек мог честно сообщить о больной матери и через несколько часов остаться без самой матери, работы, одежды и возможности выйти за хлебом. Поэтому заболевших прятали, умерших хоронили тайно, а вещи переносили к родственникам или быстро продавали. Вместе с ними зараза переходила из дома в дом.

К сентябрю страх перед карантином почти сравнялся со страхом перед чумой: за врачом в дом приходили солдаты и мортусы.

В эти дни и возник слух о чудотворной Боголюбской иконе над Варварскими воротами. По свидетельству современника, все началось 10 сентября с рассказа о вещем сне. Через несколько дней толпа перекрывала проезд и днем, и ночью, а пять или шесть священников не успевали служить молебны. В ящике у образа собралось, по слухам, до трех тысяч рублей — огромная сумма.

Московский архиепископ Амвросий понимал, что общее поклонение иконе превращает Варварские ворота в идеальное место передачи заразы. Он распорядился перенести образ в церковь Кира и Иоанна, где доступ к нему можно было контролировать, а пожертвования опечатать и затем направить в Воспитательный дом.

Амвросий был образованным церковным иерархом и поддерживал карантинные меры. Но объяснить свое решение городу он не сумел. Или уже не мог: в Москве, где начальство спасалось в загородных усадьбах, а тела вывозили крюками, любое распоряжение сверху звучало как угроза.

Когда вечером 15 сентября чиновник консистории с военной командой подошел к иконе и начал опечатывать ящик, караульные солдаты подняли крик. Вскоре по городу били в набат. Сотни людей двинулись к Кремлю и Чудову монастырю, где жил архиепископ.

Толпа выломала ворота, разгромила кельи и домовую церковь. Очевидец писал, что ломали все, чего не могли унести, — не оставили целыми даже печи. Затем вскрыли арендованные купцами склады и погреба, растащили товары и вино. Самого Амвросия в монастыре уже не было. Переодевшись в простой серый кафтан, он ушел в Донской монастырь.

Утром 16 сентября часть восставших отправилась громить карантинные дома. В Даниловом монастыре они разбили караул и выпустили находившихся в изоляции людей. Потом толпа подошла к Донскому монастырю.

Служителей били, требуя выдать архиепископа. Амвросия нашли в церкви, вытащили за монастырские стены и убили. Теперь отступать было поздно.

Состав толпы был пестрым: фабричные рабочие, ремесленники, дворовые, ямщики, мелкие торговцы, крестьяне, отставные солдаты, служащие. У каждого были свои причины ненавидеть карантинный порядок, но единого плана и руководителей у бунтовщиков не было. Одни хотели выпустить родных, другие искали виновников бедствия, третьи грабили склады.

Тем временем восставшие собирались в Кремле, били в набат и звали москвичей на помощь. Еропкин стянул немногочисленные воинские части и привез две пушки. Увещевания не подействовали. Когда толпа пошла на солдат, военные открыли ружейный и картечный огонь. Число погибших в свидетельствах расходится, но речь шла о десятках людей; многие были ранены и арестованы.

Столкновения продолжались ночью и на следующий день. Бунтовщики требовали освободить задержанных и пытались приблизиться к Спасским воротам. Только новая угроза стрельбы заставила людей разойтись. Три дня, с 15 по 17 сентября 1771 года, вошли в историю как Чумной бунт.

После известия о бунте Екатерина II отправила в Москву Григория Орлова — своего фаворита и одного из самых влиятельных людей империи. Он получил чрезвычайные полномочия, войска и право распоряжаться городом без долгих согласований с Петербургом.

Лекарства от чумы у Орлова не было. Зато были чрезвычайные полномочия, деньги и возможность заставить десятки служб действовать сообща. Он собрал разрозненные запреты в одну систему и распорядился помогать тем, кого карантин лишал средств к жизни.

Город разделили на санитарные участки, за каждым закрепили врачей и полицейских. Открылись новые больницы и карантины, врачам подняли жалованье. Больных, которые являлись добровольно, обещали содержать за счет казны. После выписки женатым выдавали десять рублей, холостым — пять; люди получали новую одежду взамен уничтоженной. Сирот, потерявших родителей во время эпидемии, содержало государство. Нищих отвозили в Николо-Угрешский монастырь, где их кормили за казенный счет.

После этого москвичи стали реже прятать больных и охотнее обращались за помощью: признание в болезни больше не всегда разоряло всю семью. Охрану карантинов усилили, умерших начали учитывать строже, за вывозом тел следили полицейские.

Орлову помогла погода: в октябре ударили морозы, и число заболевших пошло вниз. В сентябре чума унесла, по подсчетам современников, более 20 тысяч жизней, в октябре — около 17 тысяч, в ноябре — уже примерно пять тысяч, а в декабре счет шел на сотни. Полностью угроза исчезла только в 1772 году.

Следствие шло одновременно с борьбой против эпидемии. Четверых участников бунта повесили — троих как непосредственных убийц архиепископа Амвросия. Еще 72 человека били кнутом, некоторым вырвали ноздри и отправили их на каторгу. 89 человек высекли плетьми и направили на казенные работы, подростков наказали розгами.

Наказание досталось и неодушевленному участнику восстания. По приказу Екатерины II у Спасского набатного колокола сняли язык, чтобы он больше не мог созывать москвичей. Без языка колокол провисел около тридцати лет; сейчас он хранится в Оружейной палате.

Орлова встретили в Петербурге как победителя. В его честь отчеканили медаль с надписями «Россия таковых сынов в себе имеет» и «За избавление Москвы от язвы в 1771 году». Позже в Царском Селе появились триумфальные ворота со словами: «Орловым от беды избавлена Москва».

Точного ответа нет. Комиссия по борьбе с эпидемией насчитала около 56,9 тысячи умерших с апреля 1771-го по март 1772 года и еще примерно тысячу тел, найденных позднее. Врач Карл Мертенс, работавший в Москве во время эпидемии, считал официальную цифру неполной и оценивал потери города примерно в 70–80 тысяч человек.

Расхождение легко объяснить. В первые месяцы случаи записывали под другими диагнозами. Люди скрывали заболевших и тайком хоронили близких. В самые страшные недели городские службы просто не успевали считать мертвых. Поэтому фраза «чума унесла половину Москвы», которую иногда повторяют в популярных текстах, может быть преувеличением, но масштаб катастрофы она передает верно: город потерял десятки тысяч жителей за несколько месяцев.

Эпидемия изменила и саму Москву. После нее власти окончательно запретили хоронить умерших при городских церквях и стали устраивать кладбища за жилой застройкой. Опыт 1771 года заставил государство внимательнее заниматься карантинами, больницами, учетом заболевших и санитарным управлением.

Через несколько месяцев Москва начала возвращаться к жизни. За ее границами остались новые кладбища, в Кремле — колокол без языка, в архивах — списки умерших и казненных. А история об иконе заслонила все, что происходило до набата: бегство начальства, голод, разорительные карантины и месяцы жизни рядом с непогребенными телами. Москвичи поднялись на бунт, когда перестали ждать спасения от тех, кто должен был их спасти.