Конкурс страшных рассказов: «Свежая душа», Алена Кощеева

— Ну что, выпьем, старая? За нашу одинокую жизнь. Ты всю жизнь одна была, вот и я, видимо, тоже... Буду.

Она подняла бутылку, словно чокаясь с покойной, и сделала два крупных глотка. Вино жгло горло, оставляло жгучий след. Прохорова Аглая смотрела с насмешливой улыбкой и, конечно, не отвечала. Люба бегло скользнула взглядом по кладбищу: столько людей, памятников — а фотографию скрыли лишь у Кузьминичны. В деревне верили: если слишком долго смотреть на усопшую ведьму, она заберет с собой.

— Чушь это все! — размахивая бутылкой сказала Люба, — И тогда, в детстве, я просто о корягу споткнулась...

Она вспомнила, как девчонкой мчалась мимо дома Аглаи и свалилась в лужу грязи. А старуха, как обычно, сидела на лавке болтая ногами и хохотала — звонко, по-детски игриво, но по-дьявольски зловеще. В деревне шептались, что ее забрали черти, ровно в сто лет. Напакостила здесь – теперь можно и по ту сторону жизни.

Люба снова приложилась к бутылке, скривилась от горечи. Прошлое вино было лучше, надо было брать две бутылки белого. В левой руке Люба сжимала памятный кулон — серебряное сердце с перламутром, подарок первого мужа.

— Ты уж скажи ему там, старая, — обратилась она к памятнику, — что его одного любила, а с Сенькой это так... Случайно вышло.

Люба презрительно фыркнула, вспомнив женишка, который так и не стал мужем. Обрюхатил ее и сбежал в соседнюю область к какой-то мымре. Уже четыре года одна с двумя детьми... Как тут не пить? В доме двери держались на одной петле, нагреватель сипел, а кран давно разбрасывал ледяные брызги в разные стороны. Починить некому.

— Эх, старая, как ты жила одна? Может, правда колдовала, и у тебя швабра сама пол протирала?

Мысль показалась настолько нелепой и смешной, что Люба расхохоталась. Смех вырвался резко, громко, с надрывом — так, что она не сразу смогла остановиться. Подавилась, закашлялась. Смахнула слезы и залпом отпила вина. Достала из кармана сигареты — крепкие, мужские. Петя принес, муж Оли, подруги детства. Только они и помогают иногда. Закурила, выпустила в голубое небо тяжелую струю дыма.

— Да-а-а, — протянула Люба, — то ли дело у Ольки, а ведь не красавица, я во всем лучше...

Она сложила ногу на ногу, выпрямила затекшую спину и задумалась, погружаясь в школьные воспоминания. Олька играла на пианино и кроме Любы ни с кем не дружила. В классе ее избегали: во-первых, тихая, во-вторых, мать — учительница русского. А в деревне что будет сказано на одном краю, через пятнадцать минут узнают на другом.

— И где она своего Петьку откопала? — с напором спросила Люба у надгробия, хотя сама знала ответ.

Подруга уехала в институт, влюбилась в одногруппника. Вернулась, когда забеременела — мол, ребенку за городом лучше, воздух чище. А Петька отстроил мастерскую в гараже, занялся резьбой по дереву. Теперь его изделия расходились по всей области — шкатулки с изящными узорами, доски, посуда и даже иконы. Люба снова перевела взгляд на памятник.

— Ну вот, сколько на тебя смотрю, а еще не сгинула.

Она потушила окурок об стол и щелбаном выбросила его на заросшую тропинку. Вино заканчивалось, но идти в магазин за новой бутылкой не хотелось. Здесь, в тени на кладбище было хорошо, прохладно и тихо. Вернешься в деревню — опять эти осуждающие взгляды, глупые вопросы от соседей, которые лезут-не-в-свое-дело. Люба сунула кулон в карман спортивных штанов, распустила волосы, попробовала пальцами привести их в порядок. Не вышло. Забыла расчесаться сегодня. Или вчера. Какой день недели? Она запрокинула голову. Взгляд медленно скользил по мягким пушистым облакам. Люба подняла бутылку, перевернула, сделала последний глоток и снова посмотрела на памятник.

— А, наверное, к тебе и ходила Олька, чтобы Петьку своего удержать.

Она наклонилась к фотографии и расплылась в улыбке. Вот же он, секрет семейного счастья подруги.

— А Петька хорош, смотрю иногда на него и мурашки по коже...

Люба выровнялась, собираясь с силами для похода в магазин. Прикрыла глаза, на мгновение забыв о мире вокруг. Но едва она распахнула их, как резко дернулась назад от испуга. Рывок оказался таким сильным, что Люба свалилась со скамейки на спину, не успев зацепиться ладонью за стол.

— Чур, чур, чур, — выпалила она и замотала головой лежа на прохладной земле.

Скинув ноги с лавки, поднялась. Зажмурилась, открыла глаза, но видение, что так напугало ее, не исчезло. Напротив сидела та самая Прохорова Аглая Кузьминична тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения, что прожила сто лет и умерла в прошлом году. В потертом шерстяном платке, неприятная, морщинистая. Седые волосы небрежно торчали из-под ткани. На руках ее мерцали браслеты с камнями, на пальцах серебряные кольца-перстни. Одета в фиолетовое платье – то самое, в котором она лежала в гробу. На похоронах ведьмы была вся деревня. Каждый думал что-то свое: одни верили, что старуха оживет, другие, что превратится в ворона, третьи пришли за компанию.

— Хочешь, Петра приворожу? — спросила Кузьминична, болтая ногами.

Она ухмылялась, обнажив ровные зубы вставной челюсти.

— Вроде две бутылки вина — не так много... — недоверчиво пробормотала Люба, — не может быть белочка.

— Я тебе Петра, а ты мне душу. После смерти, конечно, — хихикнула старуха, будто это игра.

Холодок, словно ледяной шип, пробежал по спине. Каждая мышца тела напряглась. Люба медленно, настороженно подошла к Аглае Кузьминичне и ткнула пальцем в морщинистое лицо. Оно оказалось осязаемым и ухмыльнулось еще шире.

В горле пересохло. Люба вернулась на лавку и разочарованно глянула на пустую бутылку. Закурив сигарету, она выпустила дым прямо в лицо старухе и ответила:

— А давай! А то нехорошо как-то... Любовь и без любви, — усмехнулась и с вызовом добавила, — помирать я не собираюсь, поживу еще счастливой.

Старуха протянула скукоженную, иссохшуюся ладонь для скрепления сделки. Едва Люба коснулась ее пальцев, Аглая Кузьминична растворилась. Люба лишь пожала плечами и вяло поплелась домой. Солнце уже почти не жарило, было часа четыре. То там, то тут раздавались звуки деревенской жизни: мычание коров, кудахтанье кур и отдаленные голоса ссорящихся соседей. Показался самый унылый дом Тихоново — старое, бревенчатое двухэтажное строение, перекошенное от времени, с облезшей краской и грязными окнами. Забор неровный, где-то железные ржавые прутья, где-то деревянные доски с гвоздями, где-то вовсе лоскуты резины и ламината. Во дворе такой же сарай с давно отсыревшими вещами. Все вокруг заросло травой и бурьяном выше пояса. И только две тропинки вытоптаны — к дому и сараю.

Люба поднялась на крыльцо по скрипучим ступеням, открыла дверь и тут же матерно выругалась.

В коридоре стояла вода по щиколотку. Грязная, мутная, холодная.

— Саша! — разъяренно заорала Люба, — Ты что натворила, черт подери?!

На ее зов выбежала темноволосая девушка. Взъерошенная и запыхавшаяся, в грязном обвисшем свитере, с перемотанными пальцами и тряпкой в руках.

— Трубу прорвало! Где тебя носит?! — также возмущенно ответила она, — Или помоги, или не мешай!

— Ты как с матерью разговариваешь? — набычилась Люба и ее и без того худое лицо стало вовсе злобным, острым, — Тебе шестнадцать, ты пока в моем доме живешь!

— Так сделай что-нибудь, мать!

— Уииии! — раздался задорный мальчишеский голос.

Люба глянула на кухню в сторону раздражающего звука. Там воды тоже было по щиколотку. Четырехлетний Никита с фигуркой супергероя весело хлюпал по воде разбрызгивая ее в разные стороны. Воздух был холодным и влажным, в нем смешивался запах плесени и намокших обоев.

— Пойду за дядь Петей, — сказала Люба дочери и вышла из дома.

От выпитого слегка пошатывало, но думалось вроде бы ясно. После старой церкви Люба повернула направо и постучала в металлические ворота с изящной ковкой. За забором залаял Пегас, овчарка-альбинос. Появилась широколицая улыбчивая женщина с коротко стриженными волосами, в белом легком платье. Люба натянула потрепанную футболку на штаны, чтобы скрыть живот. Прижала грязные пальцы ног, что так небрежно выглядывали из вьетнамок и узнала:

— Петя дома? Помощь нужна.

— Что случилось? — встревоженно спросила Оля.

Они были одногодками, но подруга выглядела явно бодрее, живее. Наверное, потому что родила на пару лет раньше, да и второго нет.

— Трубу прорвало, вода по всему дому.

Оля побежала за мужем в гараж-мастерскую. Через несколько минут вышел Петр — крепкий, темноволосый, с проницательным, строгим взглядом. На его лице появилась та чудесная улыбка, от которой становилось легче, и Люба невольно посмотрела вниз.

— Скоро верну, — шутливо бросила она подруге и повела Петра домой.

Муж Оли был сегодня непривычно тихим. Обычно он рассказывал Любе разные поучительные истории. Если быть точнее — нравоучительные, делился фактами о вреде спиртного, лучшими практиками воспитания детей. Люба слушала из вежливости, ничего не запоминала. Но сейчас, он молчал и чувствовалось будто не хватает чего-то важного.

Когда они пришли, то Саша уже вытерла пол и мыла в тазике брата. Русоволосый Никитка топал ножками, хохотал, веселился. Дочь бросила ненавистный взгляд на мать, одела брата и сказала:

— Мы к теть Оле Гарри Поттера читать, до восьми вернемся.

Люба кивнула и провела Петра к месту утечки. Тот быстро сориентировался, принес нужный инструмент и кусок трубы. Работал уверенно, с решимостью, и вскоре неполадка была исправлена. Люба предложила Петру поужинать.

— Вкусно, — похвалил Петр суп с клецками, — ты прекрасно готовишь.

— Санька варила.

— Ты хорошая мать. Дети самостоятельные.

Сначала Любе похвала Петра показалась неестественной, ненатуральной, наигранной. Но когда он положил свою ладонь поверх ее, то все мысли исчезли из головы, растворились. Она провела другой рукой по ладони Петра, потом выше, к локтю, по плечам. Пододвинулась ближе и, не отводя взгляда, обвила его шею руками...

***

Прежде, чем читать братику Гарри Поттера у тети Оли, Саша решила заглянуть в одно место. Решилась... Она, конечно, уже была взрослой и не верила в сказки. Но тот нескончаемый поток отчаяния, злости и ненависти, что вызывала в ее душе пьяная мать, кричал ей использовать любые возможности. И даже на нечто невообразимое думалось: «А вдруг сработает?».

Никитка задорно плелся рядом, бормотал что-то свое. Вечернее солнце было мягким, теплым, уютным. Дышалось свежо, приятно. В конце улицы виднелся дом ведьмы Аглаи Кузьминичны. Он выглядел, как пряничный домик из сказок, застывший среди зелени. Тетя Оля рассказывала, что старушка всегда сидела на лавке, болтала ногами — качала чертиков и ждала, пока кто-нибудь пройдет мимо. Раньше магазин был в той стороне и народа ходило много. Каждый, кто шел здесь, обязательно спотыкался и падал в лужу грязи, которая не высыхала даже в самое жаркое лето. Аглая Кузьминична того и ждала: как только кто-то свалится, она как захохочет, словно малый ребенок, и давай пальцем показывать на упавшего.

Тетя Оля вспоминала о старушке с теплотой и лаской, не так, как остальные жители деревни. Она говорила, что Аглая прекрасно знала травы, и когда ее дочь в детстве тяжело болела, только она и смогла помочь.

Пустой дом показался зловещим, будто хотел заманить к себе на пропитание. Саша шмыгнула на тропку вдоль деревьев. Схватила братика на руки и перенесла через небольшой ров, где раньше тек ручей.

— Ты помнишь, что маме говорим, что мы сразу пошли к теть Оле?

— Угу, — кивнул Никита, но по-взрослому добавил, — ты обещала морозенку.

— Конечно, конечно, — с улыбкой потрепала Саша брата по голове.

Пройдя через небольшое поле по вытоптанной тропке, они добрели до кладбища.

— Стой здесь, — скомандовала сестра и пошла к третьему ряду могил.

Фотография Прохоровой оказалась открыта и Саша по привычке зажмурилась. Говорят, если долго и бесцельно смотреть на покойную ведьму, то можно зачахнуть.

— Саса, скоро морозенку? — крикнул Никита.

— Скоро! — ответила сестра и открыла глаза.

Она присела перед памятником, всмотрелась в морщинистое улыбающееся лицо на и прошептала:

— Здравствуйте, Аглая Кузьминична, мы с вами незнакомы, — она покосилась на брата.

Тот присел на корточки. Наверное, увидел на земле жучка и решил понаблюдать за ним.

— Но тетя Оля говорит, что вы ей когда-то помогли... — продолжила Саша, ощущая, как ее голос слегка дрожит, — может быть, и мне поможете? Пусть мама бросит пить и станет нормальной, пожалуйста.

Она провела пальцем по холодному портрету, чувствуя его странную морозную гладкость. Не зная, что еще сделать, прокрутила фанерку на гвоздике и закрыла фотографию. Внезапно за ее спиной послышался озорной смех. Саша резко обернулась, ее взгляд метнулся к Никитке. Но он молчал. Саша нахмурилась, ее сердце сжалось. Она быстро встала, подбежала к брату, схватила его за руку и, не говоря ни слова, потащила в деревню.

Как и обещала, сестра купила мороженое Никитке. Деньги неделю назад давала мать на бутылку. Пока Саша собиралась в магазин, та заснула и никуда идти не пришлось, а наутро и не вспомнила, что что-то давала дочери.

Довольно чавкая мороженым, Никита шел рядом с сестрой и напевал песню из какого-то мультика. Вскоре они подошли к знакомым металлическим воротам — это был дом тети Оли и дяди Пети, единственных друзей, которые не отвернулись от матери. Саша часто приходила сюда. Читала книжки из их библиотеки сама и вслух брату. Они обсуждали прочитанное, делились впечатлениями, и Саша всегда знала, что здесь ее ждут.

Уже во дворе дети почувствовали сладкий аромат выпечки. Сегодня тетя Оля угощала их пирожками с вишней, горячими, с золотистой корочкой. Пегас настойчиво подкрадывался, потираясь о ноги, просил кусочек, но все знали, что ветеринар строго-настрого запретил давать псу сладкое. Поужинав, Саша устроилась в кресле-мешке на уютной веранде. Довольный Никита лег с сестрой. Саша ласково улыбнулась и стала читать Гарри Поттера.

— Если бы у меня была волсебная палочка, я бы все время летал, — мечтательно пролепетал Никитка.

— Очень пригодилось бы сегодня, — ответила Саша, — не пришлось бы мочить ноги.

Она вспомнила, как вытирала холодную воду и представила, насколько было бы все проще, умей она колдовать. Тяжело быть взрослой. Но хотя бы брат еще не замечал, как на их жизнь давит реальность, и в этом было что-то светлое.

Хлопнула дверь. Вернулся дядя Петя и почему-то не зашел поздороваться. Обычно он первым делом спрашивал, как дела, что они прочитали. Саша нахмурилась, поднялась и вышла в коридор. Едва переступив порог, она почувствовала резкий запах — терпкие, удушающие духи матери. От этого аромата ей всегда становилось тревожно, будто что-то тяжелое падало на плечи.

Тетя Оля присматривалась к мужу. Дядя Петя стоял посреди коридора. Его лицо было непривычно красным, будто он долго пробыл на солнце и обгорел. Дышал он тяжело, с хрипом, как после долгого бега, губы оставались сжаты. Взгляд был странным — пустым, расфокусированным, словно он смотрел сквозь всех, не замечая ни жену, ни гостей, ни сам дом.

— Здрасьте, дядь Петь, а мы сегодня прочитали про тролля в туалете, — сказала Саша.

— Вы умнички, — ответила вместо него тетя Оля.

Она приложила ладонь ко лбу мужа и вздрогнула:

— У тебя температура!

— Температура... — тупо повторил он, будто осмысливая само слово.

Что-то было не так. Саша обменялась взглядами с тетей Олей и та коротко кивнула: «Идите». Темно-синие сумерки сгущались, но дорогу еще было видно. Воздух стал влажным, густым, наполненным вечерними запахами деревни — сырой травы, земли, аромата чьего-то костра. В этой странной тишине по-настоящему реальным казалась только теплая ладонь брата, сжимающая Сашину руку.

Когда дети вернулись, мать сидела на кухне, зачарованно смотрела в окно и медленно попивала белое вино из граненого стакана. Пол под ногами оставался грязным — в разводах и пятнах. Саша проверила трубу, включила воду — все работало. Хорошо починили. Если бы ее папа был жив, он бы все сделал так же.

— Есть будем? — узнала дочь.

Тети Олины пирожки были вкусными, но живот просил чего-то еще. Люба сначала не отреагировала, словно не услышала. Потом медленно кивнула, достала из холодильника кастрюлю с супом.

— Где тарелки? — спросила она, открыв дверцу верхнего шкафчика.

Саша напряглась.

— Я откуда знаю, — ответила она, — я у теть Оли была.

В следующую секунду мать резко захлопнула дверцу и, зло сверкая глазами, крикнула:

— Я тебя спрашиваю, где тарелки?!

Все внутри сжалось. Она вскочила, подставила табуретку, осмотрела обе полки. Десяток глубоких тарелок действительно исчезли. Остались только плоские, да блюдца. Сердце застучало быстрее.

— Куда ты их дела? — тихо спросила Саша.

— Будете голодные, — ядовито прошипела мать, — идите спать, раз спрятали посуду.

— Да блин! — крикнула дочь.

В голове настойчиво пульсировало: «Мать, ты охренела?», но Саша сдержалась. Люба села обратно, взяла бокал и, будто ничего не произошло, сделала долгий, задумчивый глоток. Саша уложила Никиту, легла на соседнюю кровать. Они спали на первом этаже, мать — наверху. Всю ночь Саша ворочалась. Сквозь дремоту слышала, как скрипела лестница, скрипел пол наверху, скрипела кровать матери.

Утро разрезал оглушительный крик:

— Какого черта ты сперла мою косметику?! — орала Люба с громким топотом слетая по ступеням.

Саша дернулась, открыла глаза. Мать с силой встряхнула ее за плечи. От нее несло перегаром и этими мерзкими приторными духами, которые сам воздух делали липким, тревожным.

— Да я спала, блин, — сипло пробормотала Саша, — а чтобы вещи не терять, надо бухать меньше.

Люба сорвалась. Размахнулась и со всей силы ударила дочь по щеке — звонко, от души. Голова дернулась в сторону, в ушах зазвенело. Саша даже не успела выругаться. Мать уже вскочила, схватила сумочку и вылетела из дома, хлопнув дверью так, что в окнах дрогнули стекла.

Никитка хныкнул, а затем разразился плачем. Саша медленно поднялась. Щека горела, словно к ней приложили раскаленную сковороду. Вмазала по полной.

— Ну, перестань, все будет хорошо, — Саша гладила брата по растрепанным волосам, — пойдем завтракать?

Никита легко отвлекся на любимую игрушку, супергероя в зеленом костюме, и поплелся за сестрой на кухню. Саша разогрела сковороду, разбила три яйца, налила молока, перемешала. Запахло маслом. Она машинально открыла верхний шкафчик — и застыла. Глубокие тарелки стояли на месте. Нахмурив брови, Саша придвинула табуретку, встала на нее. Осторожно подняла всю стопку. Последняя прилипла к клеенке. Не отдирается. Вряд ли кто-то, даже мать, переставлял их...

Саша сжала зубы и поняла, кто виновник происходящей чертовщины.

— Если вы так собираетесь заставить маму бросить пить, то что-то это не работает, — пробормотала она, представляя, что разговаривает с фотокарточкой на памятнике ведьмы.

— Саса, яисница! — крикнул Никита.

Сестра соскочила с табуретки и выключила плиту. Пахло горелым, но немного. Она крупно нарубала хлеб, выложила на тарелки завтрак, сбегала на огород за помидорами, огурцом и сделала салат. После еды, Саша решила отправиться с братом к тете Оле, но не успела. Вернулась мать. Слишком быстро. Дочь надеялась, что ее не будет весь день, что она наконец-то поедет в город искать работу, как обещала на прошлой неделе...

— А мне? — спросила Люба, будто утром ничего не случилось, и поставила на стол пакет.

Саша потерла щеку, которая все еще пекла от удара, и злобно глянула. Мать достала колбасу, сыр, ароматные сладкие булочки и пирожные, мясо. Открыла холодильник и пробормотала:

— Какого лешего?

Дочь заглянула через ее плечо и не сдержалась — хихикнула. На верхней полке, где только что было пусто, теперь стояла мамина косметичка. Та самая: коричневая, с потертыми углами, с трудом застегнутая. Саша прикрыла рот рукой, но оказалось поздно. Люба резко развернулась и со всего размаха двинула дочери по лицу. От неожиданности Саша не сумела удержаться на ногах. Руки метались в воздухе, пытаясь найти опору. Она схватилась за тумбочку, но ее попытка оказалась тщетной. Той же щекой, которая сегодня пострадала от пощечины, Саша зацепилась об угол стола.

Больно.

До чего же больно.

И больнее всего не под глазом, а где-то в груди.

Щимит, давит, печет глаза.

Саша вскочила, провела ладонью по лицу.

Кровь.

Сцепила зубы, схватила Никитку за запястье и побежала с ним в комнату. Захлопнула дверь на защелку, поставила стул. Брат что-то лепетал, но голова гудела от боли, ныла. Саша сказала:

— Пойди сам поиграй, — и отпустила Никитку.

Затем села на пол и с воем разрыдалась. Слезы катились по щекам, обжигая раны. Она смотрела на мозоли от домашней работы, на грязные ногти и слезы становились еще горячее.

«Собираем вещи и утром уезжаем в детский дом», — решила она. Хотя не знала, куда ехать, не представляла, почему их там примут, но это было все, что оставалось.

***

После нескольких часов рыданий Саша переползла с пола на кровать и не заметила, как уснула. Никита заботливо накрыл сестру одеялом и положил рядом супергероя в зеленом костюме.

— Научи Сасу летать, чтобы улетела туда, где луцсе, — просил он игрушку, — меня мама не обижает.

Саша не слышала его. Она даже во сне переживала удары матери, дергалась и плакала не понимая, где заканчивается кошмар и начинается реальность.

Утром снова стало шумно. Кто-то не переставал тарабанить в дверь, а мать не торопилась открывать. От стука становилось тревожно, боязно, будто случилось что-то очень страшное. Саша настороженно подошла ко входу. Снаружи лаяла собака и скреблась внутрь.

— Санька, это тетя Оля, открой, пожалуйста, — послышался знакомый голос, теплый и мягкий, словно обещание безопасности.

Дверь распахнулась и на Сашу, как вихрь, налетел жизнерадостный Пегас. Он закинул передние лапы ей на плечи, весело замахал хвостом и стал облизывать лицо. Саша поморщилась и рассмеялась, но тут же скривилась — овчарка дотронулась до ссадины на больной щеке. Тетя Оля, как всегда добро и ласково глянула на Сашу, но моментально встревожилась.

— Ищи, Пегас, — скомандовала она, а сама подошла к Саше.

Ее рука мягко, но уверенно провела пальцем по щеке, где оставалась свежая рана. Она пристально посмотрела на Сашу, и в ее голосе вспыхнула строгость:

— Это мама тебя?

Саша отвела взгляд, уставилась в пол.

— Подскользнулась, упала, — сказала она.

Тетя Оля поджала губы и собралась спросить что-то еще, но тут на втором этаже раздался яростный рык Пегаса. Злобный, нехороший, такого Саша никогда не слышала от дружелюбного ласкового пса. Тут же — звон бьющегося стекла, мужской крик и глухой удар о землю, как что-то большое и тяжелое упало с высоты.

Тетя Оля рванула наверх. Никитка, испугавшись, расплакался, и Саша, не раздумывая, бросилась к нему. Брат, не понимая, что происходит, подумал, что супергерой научил сестру летать и она исчезла, даже не попрощавшись. Пока Саша успокаивала его, на улице стали собираться соседи.

Со второго этажа доносились яростные женские крики, надрывный собачий лай. Пока Никита плакал, слышались только бессмысленные обрывки:

— Ударить...! Совсем...! Не была... ! — возмущалась тетя Оля.

— Да что ты...! ...ная! — орала мать в ответ.

И тут обе запищали, завизжали. Зазвенела бьющаяся посуда, что-то громко падало. Саша взяла Никитку за руку, вышла на улицу, где ожидал еще один сюрприз. Стало ясно, что именно «тяжелое» упало на землю.

— Кринж... — только и смогла сказать Саша.

Закрыла ладонью глаза Никитки, прижимая его голову к себе. Под окнами маминой комнаты, на земле, беспомощно распростерся совершенно голый дядя Петя. На спине. Он стонал и кряхтел, не мог пошевелиться. Высота небольшая, но он упал так неудачно, что руки и ноги выкрутились в странных, болезненных позах. На правой лодыжке виднелся свежий укус собаки. И то, что обычно скрывают от глаз, было на виду у всей деревни. Людей становилось все больше, гул голосов нарастал. Люди перешептывались, показывали пальцами, но никто не подходил близко. Пожилая соседка где-то нашла тряпку и прикрыла непристойность.

— Тварь! Гадина! На себя посмотри! Убью! Сука! Ты на дне, ниже некуда! — слышались из дома ругательства уже не разобрать чьим голосом.

Все звуки у Саши в голове спутались. Она не знала куда идти, куда бежать. Кто был хорошим, а кто плохим. Надо ли ей вступиться за мать? Или за такую добрую к ней тетю Олю?

— Наверное, скорую надо вызвать... — пробормотала она и набрала сто три.

Пообещали приехать. Но когда — неизвестно, деревня все-таки. Саша развернулась и повела брата в магазин. Еще оставалась мелочь в кармане, можно купить ему что-то вкусное, чтобы отвлечь от происходящего.

Солнце беспощадно жарило, перед глазами все расплывалось. Никита привык в это время смотреть мультики в прохладной комнате. Он канючил, хотел домой. Саша остановилась в конце улицы, дальше только пряничный домик Аглаи Кузьминичны. И правда, пора возвращаться. Она вздохнула и едва развернулась, как вдруг — смех. Точно такой же, как на кладбище, когда просила за маму. Шея словно затвердела, не хотела смотреть назад. Но Саша подчинила ее и глянула через плечо.

На лавке возле дома Прохоровной сидела старуха. Ее рот растянулся в широкой неприятной улыбке обнажив белые зубы вставной челюсти. Даже на расстоянии виделись глубокие морщины на ее лице. Аглая Кузьминична, а у Саши не было сомнения, что это именно она, подняла руку и помахала ей так, будто давно ждала этого момента. Не раздумывая, Саша схватила брата понеслась домой. Она даже не думала, что с Никиткой на руках можно так быстро бежать.

Стремглав домчавшись до родного покосившегося дома, она уже помнила лишь про ожившую старуху. Все, что произошло утром, будто растворилось в тумане. Саша наконец-то выпустила брата, и он тут же побежал смотреть любимые мультики. Руки ее заныли, мышцы, уставшие от непривычной, резкой нагрузки, отдавали болью в запястьях. Она закрыла дверь на замок, налила в стакан воды. Выхлебала полностью. Еще один и еще. Пока приступ тошноты не перекрыл горло.

Саша глубоко вдохнула. Выдохнула. Успокоилась. Прошла в комнату и начала собирать вещи — свои и брата — в дорожную сумку.

У них вся жизнь впереди, незачем оставаться в этом дурдоме.

Незачем.

Незачем?

Все кода-то наладится. Все как-то будет хорошо.

На втором этаже слышалось завывание ветра. Или матери — трудно разобрать. Пусть кто угодно воет, а они отсюда уедут.

Прежде чем идти на автобус, Саша решила покормить брата и поесть сама. На кухне стояла начатая бутылка водки, рядом с ней стопка. Пепельница полна окурков, на тарелке обветренный сыр и колбаса. Саша переставила это все на другое место, налила супа, разогрела и позвала Никиту кушать.

Сверху раздались шаги. «Блин, надо было звать тише» — мелькнула мысль, но деваться уже некуда. Спустилась мать. Причесанная, ненакрашенная, в чистых спортивных штанах, в серой футболке. Запах клубничного мыла пытался перебить перегар. Глаза не пустые, взгляд осмысленный, будто протрезвела. Люба молча села напротив дочери.

Ни ложки супа в горло не лезло, но Саша заставляла себя и медленно хлебала.

— Прости... — прошептала мать.

Дочь не ответила, лишь разглядывала макароны и надеялась, что за три дня суп не прокис и ей не приспичит по большому в городе.

— Прости, я знаю, что ты не прятала мои вещи, — продолжила Люба.

Саша резко глянула и язвительно спросила:

— Откуда же такая уверенность, вчера ты так не думала.

Люба застыла, растерянно глядя в ее глаза:

— Я... Просто... — замялась она.

«Выдаст очередное оправдание, которое ничего не изменит» — разочарованно подумала Саша.

— Сань, что бы я не сказала, это не будет иметь значения без поступков.

Слова звучали хрипло, будто пересохло горло. Люба налила водки в стопку, взяла в руки, понюхала и поставила обратно. Помолчала. Никитка громко бил ложкой по тарелке, разбрызгивал суп, но никто не одергивал его, никто не вытирал. Суп расплескивался по столу, капли падали на пол.

Мать поднялась, схватила стопку и без единого взгляда на нее вылила содержимое в раковину. Затем последовала бутылка. Буль-буль-буль — раздалось за спиной Саши. Вся отрава отправилась в канализацию. Люба вернулась на место и снова посмотрела на дочь. В глазах светилась решимость. Или Саше хотелось ее видеть.

— Не буду больше. — твердо сказала мать, — Крепкого точно.

— А что ж так?

— Не веришь... И правильно, таким как я нельзя верить. Но дай мне еще один шанс, больше не прошу...

Люба разглядывала свои трясущиеся руки. Ногти были обгрызаны до крови, неопрятные, короткие. Потянулась к печке, взяла с ручки полотенце и начала вытирать измазавшегося в супе Никитку. Мальчик пытался безуспешно отбиваться.

— Вчера не могла найти кулон, который мне твой папа дарил, — голос матери дрожал, — сначала подумала, это ты, а потом поняла... Ведьма меня с ума сводит, но у ней не выйдет, ничего не выйдет...

Она замолчала, будто слова застряли в горле. Саша похолодела и настороженно замерла. Остро глянула на брата. Нет, он бы не проболтался, что они ходили на кладбище. Но как мать узнала? Люба сглотнула и тихо продолжила:

— Никогда не заключай сделки с ведьмой, ты всегда проиграешь... Как я.

«Она говорит о себе» — поняла Саша и выдохнула, что ее тайное дело не стало явным.

— Давай начнем с начала?

Люба протянула дочери кулак, перевернула и на ладошке оказался тот самый серебряный кулон-сердце с перламутром. Саша всегда хотела, чтобы у нее было хоть что-то от папы, а мать запрещала трогать этот подарок. Говорила, что он только для нее.

— Это тебе. В знак серьезности моих намерений.

Впервые слова матери звучали как настоящее обещание, как тихая, но твердая надежда, что все еще может наладиться. Саша робко взяла украшение, нежно, внимательно рассмотрела его. Холодный металл успокаивал. Она расстегнула цепочку, тут же повесила на шею и неловко улыбнулась.

— Мир? — мать протянула мизинец, — Еще ведь не поздно?

— Мир, — дочь поджала губы, но решила поверить.

Сумка собрана, она в любой момент может сбежать.

— Мир! Мир! — закричал Никитка и полез обнимать маму.

Вечером они все вместе сидели на диване, уютно устроившись под пледом, и смотрели кино, стараясь забыть обо всем, что было раньше. А потом спокойно, без снов заснули.

***

— Саса, где мама? — разбудил сестру Никитка.

Саша еле продрала глаза. От свалившихся событий, было так сладко очутиться в мире сновидений. Она поднялась, посмотрела на часы. Выходные, двенадцать. Мать должна быть дома. Сходила на кухню. Может быть, там записка? На столе нет вчерашней грязи, может она пошла мусор выбрасывать? Нет. Завязанный пакет стоит у холодильника.

— А в спальне смотрел?

— Смотрел! — обиженно сказал брат.

Но Саша все-таки решила подняться.

— Во дворе поищи, а я наверху гляну, — скомандовала она.

Холодный пол скрипел под ногами. Ни в комнате с разбитым стеклом, ни в кладовой матери не было. Только Саша вернулась на первый этаж, как услышала крик брата:

— Саса! Саса! Мама летает!

Она тут же побежала на голос. Он раздавался из сарая, дверь которого почему-то была открыта. Воняло сыростью, гнилью и спиртом. Никитка увидел сестру и радостно повернулся к ней:

— Саса! Мама научилась летать!

Сашу затрусило. Глаза пекло. Изнутри поднялся ком тошноты. Она схватила брата, вытащила его из сарая, с нечеловеческой силой захлопнула дверь. Но увиденное не уходило, стояло перед глазами как проклятье.

На бочке перевернутая бутылка водки. На перекладине под потолком висела веревка, а на ней — ее мать в петле. Спиной ко входу, качаясь, словно марионетка. Но даже так было видно посиневшее мертвое лицо и губы, которые вчера шептали обещания. Саша не сдержалась и ее стошнило в высокую траву.

— Саса, надо покусать? — спросил Никитка, не понимая, что случилось.

Саша посмотрела в его детские наивные глаза и заорала на всю деревню. Больше она ничего не могла.

***

Теперь Саша знает, как пахнет смерть: сыростью, гнилью и спиртом. Это въелось в каждую частичку ее разума и не оставит никогда. Саша смотрит, как те, кто показывал пальцами в сторону ее матери, сейчас кидают горсть за горстью на ее гроб. Никитка всхлипывает, бормочет: «Мама, вернись». У Саши мокрые глаза, но она уже все выплакала. Одной рукой она крепко держит брата, другой — поглаживает кулон на шее.

«Не заключай сделки с ведьмой» — вспоминает Саша мамины слова.

— Слишком поздно ты мне это сказала, — едва заметно шевелит она губами, — это я тебя убила.

Дядя Петя со сломанной ногой стоит под руку с тетей Олей. Поодаль от Саши и Никитки, даже не смотрят в их сторону. Дядя Петя вообще с того дня почти не разговаривает, будто ему кто-то заморозил или вырвал язык.

«Зачем я устроила скандал, можно было по-тихому, — думает тетя Оля, — ты была в беде, а я тебя добила, я виновата в твоей смерти».

Соседи и знакомые смотрят на гроб, прощаются. Никто не поднимает головы.

Через несколько рядов могил, на лавке возле памятника с закрытой фотографией, сидит морщинистая старушка. На ее руках браслеты с камнями, на пальцах перстни, на голове платок из-под которого выглядывают седые волосы. На лице широкая, неестественно веселая улыбка. Старушка не достает ногами до земли, качает ими туда-сюда, сюда-туда. Она наблюдает за похоронами, хихикает, смеется. Затем делается серьезной и едва слышно произносит:

— Душа — это блюдо, которое нужно есть свежим, пока она хочет жить.