Конкурс страшных рассказов: «Как больно, милая...», Екатерина Каграманова

            Мать тогда выскочила в коридор и позвонила Нике. Не человеческий голос был у нее при этом – шипение:

– Я, как дура, тут горшки таскаю, а квартира тебе, значит? С чего?

Вранье это было, никаких горшков она, конечно, не таскала, на то имелись санитарки, которых она нещадно гоняла. Но главным было не это, и ошарашенная Ника по инерции вызверилась:

– Пошла ты! Хочешь знать, с чего, у нее и спроси!

Ника узнала причину тети-Валиного решения только на похоронах, от той самой соседки, мать с ней больше не разговаривала. Узнала – и почувствовала, как покрывается мелкой крупой мурашек кожа на предплечьях.

– Так Лизочка хотела, – со скорбной готовностью повторила соседка давние слова тети Вали. По мнению этой милой женщины причина была достойной и вполне оправдывала отказ от ее услуг.

Лиза, тети-Валина дочь, а Никина двоюродная сестра и бывшая одноклассница, несколько лет назад назад умерла в психбольнице. Ника старалась не думать о ней – и почти получилось забыть, но вот выскочило напоминание. Квартира.

Первым устремлением, неосознанным, темным и страстным, было не соглашаться, не разворачиваться в прошлое, куда насильно тянуло странное Лизино желание. Но отказаться было невозможно. Как назло, все сошлось так, что эта проклятая квартира одним махом распутывала целый клубок проблем.

Ника всегда хотела быть гибкой и независимой, но жизнь накрепко приторочила к ней сначала ребенка, а теперь еще и долги. Кредиты брал третий муж, уже бывший. Антон хорошо умел чесать языком, представлял ей расчеты и выкладки: этот возьмем, тот перекроем... А поскольку официально работала только она, все на нее и оформлялось, известная история. Сам он не то что слился, маячил на горизонте, но с пустыми карманами – и Ника крутилась, сидела в своих наушниках днями и ночами. За съемную двушку приходилось отдавать немеряно. Деньги, деньги... Еще Настя капала на мозги, что придется платить за колледж, на бюджет она не пройдет. Ника страшно устала  разгребать проблемы, и сейчас на нее свалилась еще одна, это наследство.

Анька, подруга, квартиру проблемой совершенно не считала – наоборот, говорила, что Нике просто Бог помог. Центр, целых три комнаты, и школа в соседнем дворе. Ника все сама знала: и в доме том была тыщу раз, и в школу ходила много лет. Ее собственный дом когда-то находился неподалеку, потому она и оказалась в одном классе с Лизой. Родители тогда еще жили вместе, и она жила с ними – если это, конечно, можно было назвать жизнью.

– Ань... А может, просто сдать ее пока, а? – робко спросила Ника.

Анька пожала плечами:

– Ну, если охота заводить эти пляски: одну сдавать, другую снимать... Сама же плакала, что надоело жить в чужом углу. Тебе все на блюдечке преподносят, а ты плюешься. Да и потом, документов же нет еще. Как ты сдашь? Поживи пока, потом в наследство вступишь, продашь, да и все. Мне бы твои заботы...

Настя неожиданно тоже выступила за переезд. Ей не терпелось уйти в другую школу – она считала, что в теперешней учителя ее ненавидят и специально занижают оценки. Как-то странно получалось: решение было за Никой, но выбора у нее как будто не оставалось.

***

В первый раз было сложно переступить порог, но она справилась. Внутри стоял смешанный запах: пыль, засохшие цветы. И знакомая тонкая ванильная нотка, от которой сердце хотело пропустить удар, но Ника не позволила: держим, держим себя в руках! Нет, не вышло. Она щелкнула выключателем и с криком шарахнулась в сторону: справа надвигалось что-то жуткое, огромное, белое...

– Ты че? – взвизгнула Настя.

Ника протянула дрогнувшую руку и сдернула простыню с передней дверки шкафа. Блеснула мутноватая амальгама, сбоку чернели трещинки.

– Нафига это тут повесили? – брезгливо спросила Настя.

Ника прикрыла глаза, выравнивая дыхание.

– Предрассудки дурацкие.

– А вай-фай тут есть?

– Я не знаю, я здесь сто лет не была.

             Почти восемнадцать лет прошло. Они поссорились с Лизой в конце марта, в тот день, когда в школе выставили фотографию с траурной лентой. Лиза дико кричала: «Это ты, из-за тебя, я знаю, что из-за тебя! Тварь, шалава!» Ника молча развернулась и ушла. Она никогда не признавала себя виноватой и сейчас не собиралась, иначе было не выжить.

А спустя две недели позвонила тетя Валя и со слезами попросила ее прийти. Лиза не разговаривала, не ела, сутками сидела на полу у шкафа, и несчастная, ничего не понимающая мать надеялась, что встреча с подружкой-сестрой поможет. Идея была хреновая, но Ника зачем-то послушалась...

Наверное, после того дикого случая тетя Валя и поняла, что все совсем плохо. Но она еще долго терпела, на что-то надеялась, и только когда Лиза с размаху разбила лоб о край зеркала, ее наконец отдали в больницу.

Шкаф был огромный, черный, старинный, от пола до потолка, и зеркало занимало всю переднюю дверь. Настя постучала зачем-то кулаком по стенке, звук был глухой и плотный.

– Ну пройди уже, не стой тут, – сказала ей Ника, с трудом сдерживая раздражение.

***

            Ника помнила и знала здесь каждую мелочь: вазочки, салфетки, коврики. За столько лет почти ничего не изменилось, только состарилось и обветшало.

– Бери пирог, Никуля, – говорила тетя Валя, – с абрикосовым джемом. Джем чуток густоватый, переварила, но все равно вкусно. И сахар в чай клади, вот ложечка.

            Здесь, в этом доме, было тихо, спокойно, тепло. Никто не орал матом и не разбивал прямо на другом человеке очки, так что приходилось ночью вызывать скорую. Здесь не страшно было спать, не надо было подпирать стулом дверь. Никому, ни за что на свете она не рассказала бы о своей жизни, все у нее было в порядке, все хорошо. Ника вела себя уверенно и чуть стервозно, именно чуть – чтоб уважали, но не возненавидели. Тетя Валя знала правду или как минимум подозревала, и в ее гостеприимстве сквозила жалость. И потому если Ника и ела их пирог, то всего кусочек, и говорила при этом, что мама тоже недавно пекла.

Она жила здесь сцепив зубы. Квартира, видно, чуяла неприязнь и тоже отторгала новую хозяйку. Краны плевались обжигающими брызгами, кухонные шкафчики норовили растопырить дверцы так, чтобы она в них влепилась с размаху. Даже чайник, поставленный на плиту, нарочно закипал дольше обычного. Раньше работа казалась Нике адом, сейчас это был единственный способ отключиться от домашней реальности и погрузиться в другую – полную назойливых голосов, но с недавних пор более желанную.

А Настя мгновенно привыкла к новой-неновой квартире. Ее не смущали ни старомодные обои, ни скрипучий паркет – она с младенчества мыкалась по съемным хатам и теперь была в восторге от вещей с историей. Школа, неожиданно, тоже показалась ей нормальной.

Настя вообще была странной девочкой. Ника смотрела на нее и видела себя: русоволосая, голубоглазая. А вот характером пошла в своего обожаемого папашу –  такая же, как Денис, взбалмошная, дурная... А может, дело было просто в нервах во время беременности.

***

У Ники была ночная смена. Она сидела за ноутбуком в большой комнате, которую тетя Валя называла залом. Настина дверь была закрыта. Хотелось спать, глаза покалывало, свет люстры казался слишком ярким, слишком желтым. Ника вяло глотнула кофе, слушая возмущенные возгласы клиентки, у которой за что-то списали с карты двести рублей.

– Вы понимаете, что это мошенничество, это обман потребителей? У меня карта с бесплатным обслуживанием, а вы берете и...

            Голос умолк, в наушниках резко наступила тишина, глухая и плотная. В следующую секунду погас свет. Ника медленно, заторможенно встала. Обернулась. Еще раз обернулась. Темнота со всех сторон была полной, беспросветной – шторы не пропускали ни единого лунного лучика. Спокойно, спокойно, сказала она себе. Просто отключили электричество. Здесь никого...

            Скрип-скрип, – сказал паркет под чьими-то шагами, и звук этот шел из наушников. – Скрип... Скр-рип...

            Спиной она ощутила движение воздуха – будто что-то проскользнуло очень близко. Резко развернулась, готовясь ударить...

– Ша-лава. Тварь. Из-за тебя все, – ввинтился в мозг ровный деревянный голос.

Ника сорвала наушники.

– А! А! – она пыталась закричать, но вместо крика получались только оборванные выдохи.

            Сердце как будто остановилось. Все.

Мертвое темное пространство прорезал яркий луч, и прямо перед ней возникло что-то белое – она в отчаянии, почти без сил, замахнулась...

– Мам, ты чего?

Ника отшатнулась и моргнула. В глаза бил свет телефонного фонарика.

–Я? – выдохнула она. – Я... Электричество выключили. А ты... что здесь?

– Я в туалет встала, а ты орешь.

            Вспыхнула люстра, Ника зажмурилась. Настя прикрыла ладонью глаза и вяло сказала:

– Ну вот, включили, видишь? Ладно, я спать.

В наушниках верещал женский голос, и Ника, опомнившись, поспешно их подхватила. Позже, уже ложась в постель, она вспомнила, что Настя вроде шла в туалет, а так туда и не попала, странно.

***

Она проснулась рано и решила пройтись. Невозможно было сидеть на чужой кухне, глядя на чужие вещи. Например, настенные часы – старинные, купленные покойным мужем тети Вали на рынке буквально за копейки... Память зачем-то законсервировала дурацкие истории, которые не были нужны ни тогда, ни сейчас.

Ника вышла в сквер, купила стакан кофе. Вокруг было светло, людно, и от этого жизнь казалась не такой страшной и безнадежной. Не привязана же она, в конце концов! Всегда можно просто взять и переехать. Деньги проклятые, вечно в них все упирается, но это же решаемо. Можно занять у Аньки. Не хочется, конечно, у той своих проблем выше крыши, но все-таки... Антон скотина, надо бы позвонить ему, устроился он на работу, как обещал? Ага, короткий анекдот: Антон устроился на работу... От этих привычных обыденных мыслей Ника постепенно успокоилась.

Придя домой, она увидела в прихожей Настины ботинки и пуховик. Непонятно, почему так рано кончились уроки, да и кончились ли. Спрашивать было небезопасно:  взрыв мог случиться по любому поводу. Ника часто вспоминала своих родителей и себя: что бы с ней стало, если бы она истерила из-за всякой ерунды?

Насти не было в ее комнате, на кровати обложкой вверх лежала распяленная книжка. Нике достаточно было одного взгляда, чтобы сердце рухнуло куда-то в желудок. Она ринулась, уже схватила, но за спиной раздался вопль:

– Отдай, это мое!

Ника не сдержалась, тоже взвизгнула по-звериному:

– Ты что читаешь?! Ну-ка выброси эту дрянь!

            Настя вырвала у нее из рук книгу и прижала к груди, глаза бешено блестели:

 – Ты! Не смей заходить в мою комнату!

– Насть, – заставляя себя успокоиться, сказала Ника, – отдай. Это такая чушь, ты не представляешь...

– Нет. Мне нравится. Это мое.

– Это не твое! – уже в бешенстве выпалила Ника.

            Настя диковато засмеялась:

– А чье? Твоей сумасшедшей сестры? Что, думала, я не знаю? Боишься?

– Настя!

– Боишься... А что ж ты меня в ее комнате поселила?

Ника осеклась, и этого оказалось достаточно: Настя победоносно ухмыльнулась и плюхнулась на кровать с книгой в руках.

– Смотри, что у меня есть, – сказала Лиза и показала обложку, «Народные гадания, обряды и заговоры». – Скоро Святки, можно будет гадать. Даже нужно. На суженого.

            Ника равнодушно хмыкнула. Гадать имело смысл только на Дениса, а про него она и так знала, что он сволочь и кобелина. Как раз перед зимними каникулами ей сказали, что он ходил в лес за школу с той прошмандовкой из параллели, а ведь они поссорились с Никой из-за мелочи, глупости. Она ждала, что он придет и извинится, а получилось вон что. Скоро все узнают, что он кинул ее, как будто она никто, пустое место, это и было самое страшное, самое позорное .

– Знаешь, – воодушевленно продолжала Лиза,– есть одно страшное гадание, даже не совсем гадание, а типа обряда. Там можно увидеть своего суженого.

– И чего в этом страшного? – рассеянно спросила Ника. Подумала: вот бы Дениса напугать. Чтобы обделался при всех...

– Ну, тем самым ты себя как бы к кому-то привязываешь... И можно вместе с этим несчастье притянуть, примерно так написано, – сказала Лиза. – Тут пишут, что нужно обязательно делать в одиночку, но мне страшно. Как думаешь, ничего, если мы вдвоем сделаем? Или так нельзя?

            Ника думала: а может, отомстить Денису, замутить с кем-то ему назло? С кем? Все на свете было ей противно.

– Мне без разницы, – равнодушно сказала она. – Если хочешь, давай вдвоем.

            ***

Она дождалась, пока Настя пойдет вечером в душ, и пошла искать эту проклятую книгу. Перерыла все, подняла матрас, но ничего не нашла. Проснулась среди ночи с пересохшим ртом и бешено стучащим сердцем. Снилась какая-то дичь: душная комната, полная горящих свечей, и она все искала окно, а окон не было.

            Когда голова прояснилась, Ника поняла, что нужно вылезти из кровати, пойти на кухню и выпить воды. Она нашарила тапки и встала. Открыла дверь – проем четко обрисовался на фоне плотной темноты вокруг. Там где-то горел свет. Значит, забыли выключить, хотя когда ложилась, было темно. Настя, наверное, вставала и оставила.

            Ника пошла на свет, это был не свет люстры или лампы, а какое-то странное тусклое свечение, идущее из прихожей, и она не хотела верить, что это там, не хотела туда идти. Но не пойти было нельзя. Паркет скрипнул под ее ногой раз, второй, третий. А потом она застыла, уставившись на скорченную у шкафа темноволосую фигурку – колени прижаты к груди, стеклянный взгляд устремлен в зеркало.

– Лиза? – хотела сказать она, но голоса не было.

            Ника вошла и остановилась в прихожей на коврике. Было уже начало апреля, всюду стояла слякоть, и от кроссовок на паркете остались бы грязные следы.

– Вот, – сказала тетя Валя преувеличенно весело, – смотри, Лизонька, Ника пришла.. Ну, встань давай, что ж ты сидишь и сидишь, нехорошо. Пойдите чайку попейте, поболта...

            Ника вся сжалась, чуя неладное. Не надо было приходить. Человек, сидящий на полу, резко развернулся всем телом, спутанные черные волосы разметались по спине. Широко раскрытые впалые глаза мгновенно обшарили пространство, рот оскалился. Ника не уловила момент броска, тощее тело просто распласталось на полу – она заорала от боли, когда острые зубы вцепились в ногу сквозь джинсы.

Не Лиза это была в зеркале, а она сама, и их было две. Одна Ника, невзрослая и странная, сидела на полу, а другая, взрослая, стояла рядом. Пламя маленьких круглых свечей в отражении было почти незаметным.

            Всего на мгновение показалось, что она видит эту проклятую дорожку в зеркале... Но одно движение ресниц, и иллюзия пропала.

– Настя! Ты... что? – с трудом ворочая языком, выговорила Ника.

            Настя шевельнулась, будто отмерла. Потянулась задуть свечи, встала, молча развернулась и пошла к себе – пряди выкрашенных в черное волос мотались по спине. На Нику она так и не глянула, будто тут и не было никого.

Ника в бессилии опустилась на пол и зажала лицо между ладоней. Она была спутана по рукам и ногам в этой трехкомнатной ловушке и чувствовала, что останется здесь навсегда. Она вечно будет слушать мертвые голоса, оскальзываться на кафельном полу ванной, резаться о неожиданно острый край пластиковой скатерти, обжигаться о странно горячий кран. И если бы это было самое страшное, нет. Она будет смотреть, как ее ребенок сходит с ума, и никак, никак не сможет это поправить. Вот чего на самом деле хотела Лиза.

– Вот так, – тихонько сказала Лиза, закончив читать заговор, – теперь надо сидеть и думать о суженом, и он появится в зеркале, будет идти по дорожке между свечек. Надо внимательно смотреть. Главное, не пойти за ним.

– А то что? – спросила Ника.

– А то уведет за собой.

– Куда?

– Не знаю.

            Ника села на пол рядом с Лизой и стала смотреть. Свечное пламя трепыхалось в отражении. Денис так и не позвонил ей, ни в Новый год, ни после: то ли затеял какую-то мерзкую игру, то ли ему просто было все равно. Она тоже ему не звонила, хотя каждый вечер ее начинало ломать и выкручивать.

Какой еще суженый, пошли они все... Она думала о себе. Что с ней не так? Старалась просто жить нормально, и даже это не получалось... Существует для нее вообще хоть какое-то счастье или нет?

– Ника, – еле слышно произнесла Лиза.

            Их отражения в зеркале потускнели, помутнели. Яркой была только дорожка, по краям которой тянулись два длинных ряда свечей. И вдалеке, – в зеркальном далеке – возникла фигура человека. Ника вглядывалась, стараясь рассмотреть, но это был просто силуэт без лица, как будто вырезанный из картона. Он постоял, глядя на нее – она знала, что на нее, хоть лица и не было видно. Постоял, а потом стал приближаться, ковыляя, как на шарнирах: шаг, шаг, шаг.

По спине пробежал холодный ветер, Ника в ужасе зажмурилась, оттолкнулась ногами от пола и ухватилась за Лизу – хотела ухватиться, но нащупала пустоту. Вжавшись спиной в стену, она медленно повернулась, открыла глаза и увидела Лизино зачарованное лицо.

– И я тебя, – прошептала Лиза, подавшись к зеркалу всем телом. Глаза ее были раскрыты широко, как у куклы. А потом она встала и шагнула вперед.

Ника рванулась и схватила ее за руку в последний момент, когда Лизино плечо уже почти соприкоснулось с поверхностью зеркала:

– Ты чего?!

Чуть не плача, дернула к себе изо всей силы, так что Лиза крутанулась на месте и рухнула на колени. Ника еще и толкнула ее, чтоб завалилась на спину. Сама кинулась к выключателю, хлопнула! Вспыхнул свет. Ника быстро присела и задула эти проклятые свечи.

Потом они сидели на кухне друг напротив друга. За окном противно подвывал январский ветер. Ника была как примороженная, все внутри тревожно сжалось в тугой тяжелый ком.

– Ты кого видела? – задумчиво-безмятежно спросила Лиза.

– Никого, – сухо сказала Ника, – только нас с тобой и свечки. Брехня это все.

– Нет, – Лиза покачала головой, и лицо ее осветилось счастливой улыбкой, – не брехня. Я видела. Совсем недолго, но видела.

 – Кого? – спросила Ника.

            Лиза опустила глаза. Потом вскинула голову и сказала:

– Сережу Малышко.

Той ночью она лежала рядом с Лизой и не спала. Сережа был хорошим мальчиком из профессорской семьи, так говорили учителя. Нике до него было как до Луны, она это понимала, хоть и не призналась бы никому. Но она знала еще, что нравится ему. Он ничего не говорил, но смотрел, всегда смотрел – и значит, Луна была не так далеко, как казалось. Он был красивый, но какой-то... сложный, даже фамилия и та странная. А Нике хотелось чего-то понятного. Вот Денис. Она думала, что с ним будет просто.

            Теперь она думала о Сереже, и чем больше думала, тем больше верила, что с ним может выйти что-то настоящее. Он бы никогда не сделал ей больно – она чувствовала. Про Лизу не вспоминала, совсем. При чем тут вообще Лиза?

            После зимних каникул она сама к нему подошла. Все оказалось очень легко, она действительно ему нравилась, сильно нравилась, и уже давно. Он с такой открытой и горячей готовностью шагнул за ней в эту влюбленность, что Нике тоже ненадолго показалось, что плохое осталось в прошлом, а теперь будет только хорошее. Ага, у нее-то.

***

            Она проснулась оттого, что ее тронули за плечо. Вскочила с криком, чуть не боднув Настю в подбородок.

– Тихо, тихо, мам, ты чего?

Ника недоуменно всмотрелась в лицо дочери, непривычно обрамленное темными прядями, и вспомнила вчерашнее. Приподнялась и хрипло спросила первое, что пришло в голову:

– Ты почему не в школе?

– Суббота же.

– А. Ладно. Зачем волосы покрасила?

            Настя пожала плечами:

– Ну, так же лучше.

– Кто сказал?

– Никто.

Настя поерзала на кровати и переключилась на кокетливо-легкий тон, который использовала исключительно для выпрашивания чего-либо:

– Ма-ам, а это кто?

            Между пальцами ее была фотография: маленький, не совсем ровный прямоугольник. Видимо, Лиза когда-то вырезала его из общей фотографии класса. Ника не хотела смотреть, но все равно смотрела, не могла оторваться.

– Где ты это взяла?

– В книжке, – тем же умильным голосом ответила Настя. – Так кто это?

            Ника наконец отвела взгляд:

– Одноклассник. Дай я встану.

            Настя подвинулась, но фото не убрала:

– А как его зовут?

            Ника спустила ноги с кровати и потянулась за халатом. Ответила, не оборачиваясь:

– Звали. Сережа.

– Почему звали?

– Потому что умер.

В Настином голосе пробилось что-то новое: не то печаль, не то недоверие:

– Реально? Блин. Давно?

– Восемнадцать лет назад. Почти восемнадцать. – Ника затянула пояс и вышла в коридор.

            Настя протиснулась мимо нее и встала впереди:

– Подожди. А как он умер?

– Несчастный случай. Ты отойдешь? Мне в ванную нужно.

– Жалко, – потерянно сказала Настя, продолжая стоять у Ники на пути, – красивый такой.

            Ника вошла в ванную, рывком захлопнула за собой дверь и выдохнула, склоняясь над раковиной.

            Давно. Двадцать шестого марта, через пять дней после того, как она сказала, что ничего у них не получится. Никто не знал, почему Сережа оказался на этой заброшке, зачем туда полез. Учителя шептались, что это родители вызвали у ребенка нервный срыв: давили из-за предстоящих экзаменов. Что думали в классе, неизвестно – в лицо Нике никто ничего не говорил. Никто, кроме Лизы.

            ***

Ночью Ника, как обычно, сидела в наушниках, объясняла девушке, как переустановить приложение, и вдруг все смолкло – как в тот раз, только свет еще горел.

А потом заскрипел паркет, и тусклый голос в наушниках, разорвав тишину, без эмоций произнес:

– Лучше бы ты сдохла.

Ника закрыла глаза. Ее внезапно накрыло тяжелое безнадежное спокойствие, и она будничным тоном подтвердила:

– Да. Лучше бы я сдохла.

И когда она это произнесла, в уши хлынула тишина, заполняя все внутри. Холод коснулся спины, заструился по телу, мягко обволакивая спину, грудь и плечи. Ника не двигалась. Пусть.

– Алло, у вас все в порядке? – испуганно спросила девушка, прежде бывшая на связи. Голос звучал очень издалека.

– Извините, – сказала Ника, сняла наушники и вышла из системы.

Она вдруг поняла, где Настя прячет книгу. В комнате вынимался кусок плинтуса, и там под паркетом была здоровая щель. Это был Лизин тайник, о котором никто не знал, совсем никто.

Настя крепко спала, уткнувшись в подушку. Паркет ни разу не скрипнул, квартира теперь была на Никиной стороне. Присесть на корточки, поддеть край плинтуса – он отошел легко и совершенно беззвучно. Ника пошарила внутри и вытащила книгу. Больше вроде не было ничего.

Она вышла и так же неслышно прикрыла за собой дверь. Пролистала страницы до места, где была вложена фотография, не глядя вынула ее и сунула в левый нагрудный карман рубашки. Натянула ботинки, набросила куртку и сбежала по лестнице. За дверью подъезда ее сразу прохватило снежным ветром.

Ника плотнее запахнула куртку и зашагала к мусорке. Широко размахнулась и зашвырнула книгу в самый дальний контейнер.

Настя. Мысль о ней сжала горло, почти вылилась рыданием, но Ника справилась. Не было другого выхода. Как-нибудь, как-нибудь... К отцу поедет, если что.

Оборвалась последняя ниточка, тело стало пустым и легким. Ника глубоко вдохнула, ледяной воздух мелкими иголками проник в грудь. Она столько лет строила непроницаемый барьер: не заходить, не касаться, даже краешком мысли. А сейчас этот барьер обвалился, и все стало наконец просто и понятно.

Они гуляли в парке, была середина марта, после гадания прошло два месяца. Два месяца Ника встречалась с Сережей. Повсюду еще лежал снег. Утром вроде бы начало таять, но к обеду опять подморозило. Ника сняла перчатку, наклонилась и сунула руку в сугроб – захотелось ощутить кожей холод, слепить снежок и бросить куда-нибудь изо всей силы. Но снег оказался заледеневшим, пальцы грубо царапнула твердая корка.

Ника вскрикнула, отдернула руку и сжала в кулак. Сережа потянулся, осторожно раскрыл ее ладонь:

– Больно?

На глазах у Ники выступили слезы – не от боли, нет. Она покачала головой:

– Все нормально.

Не отпуская ее руки, он неуверенно улыбнулся и спросил:

– Можно я тебе стихи почитаю?

И стал читать стих из какого-то старого фильма, который Никина мать вечно смотрела на Новый год. Ника раньше никогда не вслушивалась в слова, а сейчас первая строчка ее резанула: «Как больно, милая, как странно..."*

Сережа читал стихи, в груди у нее было тесно и тяжело, а к горлу подступала горечь. Она думала о том, что Денис звонит каждый день и вчера ждал ее на лестничной площадке. Она понимала, как его распаляет то, что его отшивают, и делала это, чувствуя торжество: да, побегай за мной. Еще она чувствовала, что ничего хорошего с Денисом не будет, никогда, но при этом заранее знала, что вернется к нему, потому что он был именно тем, кого она на самом деле заслуживала, а Сережа и стихи – это было не для нее, а для какой-то совсем другой девочки, чье место она ненадолго заняла.

Она вернулась в квартиру, мягко захлопнула дверь и закрыла на оба замка. Быстро скинула куртку и ботинки и пошла на кухню. Открыла ящик, из которого Лиза когда-то доставала длинные белые свечи – ничего не изменилось, там они и лежали вместе с подсвечниками. Ника взяла все это, прихватила по пути спички и вышла в прихожую.

Присела, зажгла свечи и поставила по обе стороны – как тогда. Заговора она не помнила, да он и не был нужен. Всю жизнь ее несло течением, а сейчас вынесло в какую-то конечную точку. Было не страшно, убегать она не хотела. Столько лет бегала.

Пахло горелыми спичками и воском, воздух от этого казался теплее обычного. Ника поднялась, выдохнула и шагнула вперед. Одной ладонью накрыла карман с фотографией, вторую положила на гладкое прохладное стекло. Тихо сказала:

– Ну все. Вот я, видишь.

В зеркале было темно. В груди рос тяжелеющий ком, который мешал дышать. Ничего не происходило.

– Я здесь, слышишь? – прошептала она и опустилась на пол.

По обе стороны ее отражения в зеркале ровно горели свечи. Ника прижалась к стеклу лбом и закрыла глаза. По щекам текло и текло, она даже не заметила, когда начала плакать.

– Прости меня, – с усилием выдохнула она, – ну прости. Прости-те...

            Где-то над головой послышался легкий треск. Ника открыла глаза. Внутри, в темной глубине, высветилась яркая дорожка. По мутному стеклу, разрывая зеркальную гладь, бежали трещины: ниже, ниже, к самому лицу. Ника сдержала вскрик – и не отстранилась, наоборот, прижалась крепче, боясь оторвать взгляд от сияния. А потом раздался громкий хлопок, мир взорвался и рухнул.

            Она лежала в парке на снегу, лицо и тело пронизывала невыносимая боль. Ника догадалась, что это острые, как ножи, льдинки пробили кожу и теперь разрывают все внутри. Она не испугалась, только стала дышать глубже, чтобы перетерпеть боль. Плотный мартовский снег быстро пропитывался красным, во рту было солоно и горько.

Ей нужно было дождаться, и она дождалась: вдалеке показался Сережа. Ника видела только силуэт, лица было не разглядеть, но она знала, что это он. Сережа постоял и пошел к ней. Двигался он неловко, неуклюже, но как еще он мог двигаться после падения с такой высоты.

            Он подошел совсем близко, и Ника услышала, как он говорит, что любит ее – он и тогда, и сейчас говорил это ей, только ей одной, и она всегда это знала. Она ответила: «И я тебя», и тогда самая острая и длинная льдинка дошла до сердца, и ей наконец стало не больно.

*Начальная строчка стихотворения А. Кочеткова «Баллада о прокуренном вагоне»