Конкурс страшных рассказов» Идеальный дом», Екатерина Петроченко

Наконец-то полная чаша! Простой, работящий и не пьющий муж Семён Сечькин, с которым они сошлись ещё 13 лет назад, когда Олечка была звонкой, тонкой и радостной хохотушкой. Тогда он повредил руку на своём производстве, ходил на перевязки, а потом начал встречать её после смены. Он был немного старше, уже начал лысеть и болеть спиной, но для супруги всё равно оставался самым главным, умным и достойным. Хотя мужчины в их государственной поликлинике в небольшом посёлке попадались всякие. Место, где они жили, нынче модное – с одной стороны, можно дёшево купить землю и поставить дом, с другой – до любой работы в центре области рукой подать на машине, вся инфраструктура под боком.

От Семёна родились двое прекрасных детей – старшая Маринка и младший Егор. Маринка в этом году пошла во второй класс, сама спокойно оставалась дома одна, а Егор ещё ходил в садик, в старшую группу. Своих светло-русых, тонких, гибких и активных детей Ольга считала своим главным достижением. Играла с ними по вечерам, обязательно читала перед сном, водила в кружки, на каток, по грибы. 

Иногда завидовала более сметливым и выносливым коллегам, которым удавалось выучиться дополнительно и вырваться в платную медицину. Но декреты, неспешная жизнь пригорода и отсутствие собственных амбиций и сил делали своё дело – Ольга оставалась обычной медсестрой, которая после работы шла в садик, а потом готовила ужин и делала уроки.

После того, как они с Семёном отметили десятилетие семейной жизни, у Олечки появилась мечта – новая квартира. Муж было заговаривал о доме, но для их семьи это было слишком неподъёмно и сложно да и Ольга, выросшая в частном секторе, не хотела возвращаться обратно к благоустройству участка, огрёбке снега и разным мелким бытовым трудностям, которые всегда преследуют владельцев домов.

Поэтому стали мечтать о квартире, копить деньги и посматривать объявления. В их небольшом посёлке в основном выставляли «двушки» – двухкомнатные квартиры, а Оля мечтала о трёшке или даже четырёхкомнатной. О чём и объявила торжественно сначала свекрови, а потом и всем друзьям, коллегам и знакомым.

Она следила за объявлениями чуть больше полугода, пока, в один прекрасный мартовский вечер, не увидела Её. Четырёхкомнатная квартира на четвёртом этаже прекрасного кирпичного дома в конце их улицы. На каких-то пять минут дальше привычного маршрута.

Олечка была первой, кто позвонил хозяйке, первой, кто субботним утром пришёл смотреть квартиру. Сразу внесла задаток, и через четыре дня сделка была оформлена и чета Сечькиных стала счастливыми владельцами просторного жилья. Продала его женщина по имени Ирина, которая уехала из посёлка много лет назад, оставив здесь родителей и старшего брата. После того, как все они умерли, продала дом своего детства Ольге и купила небольшую квартирку в областном центре для подрастающего сына.

Работы предстояло много: квартира была старая, уставшая, полная вспухшего ламината, советской мебели и грязной кафельной плитки. Но большие светлые комнаты и лоджия с видом на старую объездную дорогу, жидкую лесополосу из берёзок и бескрайние поля, перемежаемые лесами, быстро примерили супругов с дополнительными тратами.

И обычно бережливая, экономная Ольга сделала неожиданную для себя вещь – пошла и взяла в банке кредит на огромную сумму. Для покупки квартиры ей хватило накоплений, помощи родителей и пособия от государства, а на ремонт не было. Но она просто не могла переехать в эту прекрасную квартиру сразу, жить там с этими старыми стенами и постепенно делать ремонт. Займ – и бравая бригада местных мужиков сняла старый пол, отбила штукатурку со стен, вынесла всю мебель бывших жильцов. Женщине хотелось снять с этой квартиры старую «кожу», оставить только остов и наполнить его чем-то новым, своим. Следующие полгода она с любовью выбирала светлые обои, караулила распродажу тех самых идеальных штор, по несколько раз заказывала и сдавала коврики в ванную...

За несколько дней до Нового года счастливая семья перебралась в своё уютное жилище.

Олечка обожала новую квартиру. Она получала массу удовольствия от подъёмов по утрам: раздвигала тяжелые шторы и шелестящие жалюзи, приоткрывала окна, кипятила чайник и садилась у окна кухни пить кофе.

Четыре окна её нового дома выходили на оживлённую улицу, где она жила столько лет. Если правильно сесть, можно было увидеть вход в продуктовый магазин, спешащих на работу и учёбу знакомых, коллег, пациентов и их детей.

Напротив окон стоял раскидистый старый дуб, который немало загораживал обзор, пока на нём были листья, но так мило ими шумел и давал прохладную тень летом.

Даже Семён стал задерживаться на маленькой кухне с газетой и кофе, хотя раньше за таким замечен не был.

Дети с восторгом носились из одного угла квартиры в другой, закрывались в своей комнате, чтобы пошушукаться, и наперебой рассказывали всем встречным-поперечным о новом доме.

В гости приглашались близкие знакомые и друзья, будто ненароком, по делам, заглядывали коллеги. Всем с гордостью демонстрировались почти белые стены, очерченные темными линиями плитусов и дверей, модные плоские люстры и маленькие бра, барные стулья и вместительная гардеробная.

Балкон, который так полюбила вся семья, постоянно манили Ольгу. Она так и замирала, глядя на узкую асфальтовую дорогу, полоски хвойного леса за полем, угол соседнего дома по левую руку. Утром, когда раскрывала плотные, не пропускающие свет шторы в детской, вечером, когда уже включались на улице редкие фонари или всходила луна.

Новая хозяйка умело и споро перемыла в выходные все окна в доме. А с лоджией сплоховала – помыла только изнутри, стоя на табуреточке. Открыла было створки, но тут же слезла и только потёрла дрожащей рукой снаружи, насколько хватило её длины, чтоб не высовываться.

В конце декабря ночи тёмные, морозные. В очередной раз закрывая шторы, Олечка залюбовалась на звёзды, а потом стала разглядывать окна соседнего дома. Странно, подумала она, что ни одно окно не горит. Только тот рядок, что в подъезде и дальше. Хотя она знала людей, которые там живут. Не на всех этажах, но всё же. Разъехались, наверно, на праздники. И, зябко передернув плечами, ушла за штору, в светлую свою квартиру.

Прошли зима и весна, наступило жаркое долгожданное лето. Людей в поликлинике становилось меньше, приёмы спокойнее, а смены Семёна – короче. Мужики быстро, по утренней прохладе делали свою норму и спешили домой – взять машину и отвезти семейство на ближайшую речку.

В новой квартире было по-хорошему прохладно, но Оля всё равно распахивала с утра балконную дверь и приоткрывала створки лоджии так, чтобы в грозу дождь не залил детскую.

Сначала всех радовала редкая в средней полосе настоящая жара, но в какой-то момент она стала невыносимой и затяжной. В лесах начались пожары, над асфальтом до самого вечера стоял столб раскалённого воздуха, а с людей ручьями тёк пот. Сечькины покупали мороженое, по очереди ходили в душ и спали с распахнутыми дверями балкона...

Тварь не помнила, кем была раньше. Вообще плохо осознавала себя. Если бы не местные братки, которые по весне решили аккуратно прикопать к могиле капающий кровью мешок с одним неудачным должником, тварь бы спала дальше и в какой-то момент, уже довольно скоро, растворилась бы в земле, ушла в небытие. Если бы крепкие парни в модной неброской одежде копали не сразу после полуночи, то увидели бы, что соседом их жертвы стал не очень приятный на вид, немолодой мужчина. Впалые, чуть выпученные глаза, мясистый нос, дряблая кожа, и отчество Петрович, почему-то ярче других слов и дат выделявшееся на табличке, приделанной к простому железному кресту.

Свежая кровь, текущая через холщовый мешок в землю, разбудила его и напитала. Он смог подняться тем, что сейчас было его телом. Конечно, истлевшие кости остались в могиле, а на свет над ней явился только густой сгусток серо-чёрной энергии, клубящийся по краям, размытый, с нечётким очертанием круглой, будто лысой, головы.

Он медленно, с явным усилием двигался, оставаясь не видимым. Если случайные на объездной дороге люди вдруг сталкивались с ним, то пробегали насквозь, ловя себя на мысли, что эта жизнь им совсем осточертела.

Тварь почти не могла идти днём, её угнетали яркие краски и свет. Ближе к рассвету она просто оседала на дороге или заваливалась на бок, а с закатом медленно принимала вертикальное положение и двигалась дальше. Конкретной цели у неё не было, остался только инстинкт как-то поддерживать свою «жизнь». 

И мысль «чтобы снова поесть, надо двигаться» не посещала Петровича, но её суть вела его. Страшный путешественник мучительно долго тащился на грани незримого, пока не почувствовал что-то вроде свежего ветра. Откуда-то вкусно пахло и было понятно, что там можно подкрепиться.

Если бы тварь умела смотреть, то увидела бы, что на фоне тёмного серого дома распахнута на уровне четвёртого этажа балконная дверь. И она просто медленно поползла туда, сначала плетущимся шагом, а потом лезла по неровным выступам на стене.

На этой тонкой грани между реальным миром и прекрасным бесконечным Ничем обычные дома, где жили люди, казались плотно закрытыми коробками, в которые не просачивался тлен. Радость, любовь, дети и кипучая энергия бытовых дел не давали проникнуть в них, даже если в дом заходила смерть. Но были и другие места. Там, где плутала тварь, границы, видимо, разрушались и разваливались. В них уже была щёлка или целая дверь, из которой тянуло вечностью. Трудно сказать, как получилась именно эта – толи строители сразу что-то сделали не так, толи сама ткань реальности была тут тонка, но именно в неё – на выступ, который в реальности был отремонтированной лоджией, и залез Петрович.

Семья Блиновых жила в этой квартире с постройки дома. Когда Андрей и Ирина ходили в детский сад, её выделили их отцу. Тут брат и сестра выросли. Делали уроки, ужинали с родителями, убегали в кружки. Потом бойкая чёрноглазая девушка закончила колледж в городе, там же вышла замуж, родила сына и больше не вернулась в родительское гнездо.

Андрей был чуть помладше, выпустился из школы, сходил в армию, работал в котельной. Но всё шло у него через пень колоду. Девушки, которые ему нравились, выходили за других парней или уезжали в города покрупнее. Друзья, те, что потолковее, тоже стали занятыми – либо карьеристами либо семейными. Остались те, что попроще – пьющие пиво, не читающие книг. Он работал и не видел цели и света впереди. Потом умер от инфаркта отец, который задавал ему правильный деловой тон, всегда показывал, что счастье может быть и в простой обывательской жизни.

И тогда что-то пошло не так. Андрюша, как ласково называла его мама, начал пить пиво по вечерам (чего отец дома не допускал). Стал играть по ночам в компьютерные игры и прогуливать работу. Засыпать хмельной и просыпаться поздно с больной головой. Мать уже была на пенсии, когда его выгнали совсем. Не за долгие запои, которых у него никогда не было, а за то, что приходил на работу и подолгу сидел, сложив руки на коленях и глядя в одну точку. Это подкосило, хотя её денег хватало и на еду им двоим, и на коммуналку, и на книги с пивом. Мать всё реже хлопотала по дому, избегала его пьяного, лежала в своей маленькой комнате, кутаясь в тёплую кофту, пила чай на кухне или уходила посидеть во дворе с подружками. 

Она почему-то больше не могла заботиться о нём, а он не умел заботиться о ней. Именно в такую ночь, когда он спал, не раздеваясь, на своём диване, с мутным сознанием и ощущением тошноты во рту, тварь протиснулась в балконную дверь. Она чувствовала человеческое тепло, пульсацию крови по телу и тёплые огоньки душ. Она давно стояла на своём выступе и хотела зайти, но днём это было тяжело, а по ночам дверь обычно была закрыта. Андрей приоткрыл её, чтобы почувствовать себя хоть чуточку лучше.

Твари понравился дом, хотя для неё его облик в человеческой реальности был зыбким, ускользающим. Квартира постепенно умирала – темнели обои на стенах, в углах собиралась пыль, стиралась краска на полу. Она не давила своей свежестью и чистотой, а главное, любовью. Петрович сначала подошёл к мужчине, но его неспокойный сонный разум и почти погасшая, будто у мёртвого, душа не привлекли его. Он медленно двинулся дальше, пока не нашёл старушку. Она была как сухой осенний листок – хрупкая, какая-то ломкая и явно не вкусная. Но огонёк внутри неё был красивый – тёплый, светлый, хоть и маленький.

Существо попыталась лечь рядом, но получилось, что просто совпало с телом, упало на него. Сначала грелось, как холоднокровная змея греется на солнышке, а потом начала просительно потягивать свет отверстием рта, как горячий кисель. Они обе были слабы, но к рассвету всё поменялось. Мать Андрея проснулась рано, но абсолютно разбитая. Она с трудом дошла до кухни, чтобы померить давление и выпить крепкого сладкого чая. А её Петрович наоборот понял, что теперь может двигаться чуть точнее и быстрее...

С тех пор так они и жили – втроём. Гость с кладбища обжился и не выходил на балкон. Днём он будто дремал в каком-нибудь пустом углу, а ночью приходил к спящим. К Андрею реже – он был беспокойным, мало спал или спал днём. Да и душа старушки оказалась неплоха на вкус – как лимонная карамелька для того, кто давно не ел сладкого.

Однажды утром, месяца через полтора после заселения Петровича, Андрей проснулся неожиданно рано – в 8 часов утра. Поставил чайник на кофе и пошёл проверять мать, которая обычно в это время уже не спала.

Когда он обнаружил сухонькое холодное уже тело, клубочком свернувшееся в кровати, у него был шок. Он обратно укрыл мать, трясущимися руками налил себе кофе, отхлебнул и позвонил в скорую. Он был совсем один. Конечно, набрал Ирине, постучался к пожилой соседке, но груз ответственности единственного живого в квартире давил и не давал дышать. Мать похоронили быстро, народу до кладбища добралось немного. Ирина наготовила ему полный холодильник, наговорила общих ободряющих слов и уехала, пообещав звонить и проверять раз в неделю. Так он остался в квартире – без молчаливой материнской ласки и средств к существованию.

Тварь была недовольна. Тот человек, что больше ей нравился, пропал. С телом всё равно ничего не получилось бы сделать, а души оставалось ещё чуть-чуть, можно было и допить. Молодой мужчина на был невкусным – душа была какая-то кислая и не свежая, будто не еда, а блевотина.

Петрович понял, что слабеет, это ощущение его беспокоило. Пришлось наведываться к Андрею.

Однажды тот лёг на удивление рано – познакомился на сайте знакомств с девушкой из соседнего городка и собирался утром ехать на свидание. Тварь подошла к нему сразу и вместо того, чтобы покушать, попыталась схватить своими нечёткими конечностями душу и тащить на себя. Зыбкая зеленоватая субстанция цеплялась за тело, и, будто воздушный шарик с гелием, пыталась вернуться обратно. Но такая она была хлипкая и безвольная, что к утру Петрович справился – по чуть-чуть вытянул её всю и аккуратно уложил на окно балкона. Без тела она будто окислилась, покрылась тонкой эластичной плёночкой. «Консерва» – удовлетворенно всплыло в гладкой равнодушной голове существа.

Нашли Андрея не сразу – Ирина замоталась, не была уже недели две и поехала, когда брат перестал брать трубку. «Доставать из синей ямы» – думала она, но странный спертый, застоявшийся воздух квартиры переубедил её, стоило открыть входную дверь. Андрей был зеленоватым, свернувшимся на своём засаленном диване в уютный калачик и окоченевшим – не скорую вызывать, труповозку.

На похоронах почти никого не было – только несколько знакомых мужиков, которые хорошо помогли Ирине с гробом, но потом знатно погуляли на поминках, выпив и съев всё подчистую.

Ирина погоревала, ощутив при этом чувство облегчения, и выставила квартиру на продажу. В тот же день ей позвонила Олечка.

С одной стороны, Петрович смутно беспокоился, когда отколупывал и ел свой небольшой запас. Ведь душа не велика, где искать еду потом? А с другой, твари было так хорошо в этом мёртвом, полном увядания и уже своём доме.

Всё поменялось в одночасье. В квартиру ворвались сразу четверо людей – двое больших и двое маленьких. Разговаривали, смеялись, ходили из угла в угол. Яркие, громкие. Пришлось уйти к балкону, а потом и вообще в угол – ходили через него.

Дальше стало хуже – Петрович дремал, когда в квартире появились четверо рабочих – отбили стены, вскрыли полы, сдернули с места тяжёлую чугунную ванну. Убрали весь тлен, а твари пришлось тащить свой единственно ценный запас на балкон. Да и самому опять переехать туда – слишком шумными и деятельными были эти нанятые мужики – хохотали, матерились, слушали радио.

А потом в светлые обои, ровные стены, новую мебель и чистые шторы заехала семья. Женщина устраивала стирку и готовила, дети раскладывали игрушки по новым местам и шалили, глава семьи доделывал остатки мелкого ремонта. Огоньки их нутра светились ярко, сочно, манили к себе настолько же сильно, как отталкивала теперь квартира.

Петрович ждал на балконе, доедал душу Андрея и надолго в квартире не задерживался, даже если балконная дверь была открыта.

Всё поменялось летом — балкон почти не закрывали, а люди стали уставшими от жары, варёными и смурными. По ночам тварь начала ходить по квартире. Дети, которых и при жизни Петрович недолюбливал, во сне оказались хороши — спокойные, с небольшими, но упругими и вкусными как зефир душами. Много их есть он не мог — делалось плохо как от переедания. Любовь к жизни, радость, неуёмная энергия вставали поперёк горла и вызывали несварение у того, кто должен был исчезнуть.

Тогда уходил к родителям — добрым спокойным людям. И постепенно набирал силу, хоть и чувствовал себя теперь не так комфортно в обжитой квартире.

В конце июля, когда ночью стало особенно жарко и воздух стал наливаться грозой — тварь решилась, хотя планов не строила. Просто поняла — пора. На первом этаже двухъярусной кровати спал, разметавшись, в одних трусиках, Егор. То, что раньше было Петровичем, сосредоточилось и начало вытаскивать душу. Качать её, небольшую, из стороны в сторону, тянуть на себя. Она поддавалась хуже, зато не растягивалась, как у Андрея. Дело шло, хотя Егор постанывал и хныкал во сне, но не просыпался. Он вспотел, несмотря на первые порывы свежего дождевого ветра. И вскрикнул, когда тварь раскачавшись дёрнула его душу так, что та выпала из реального мира вместе с телом.  Тело быстро превратилась в мумию, оболочку высохшей на подоконнике бабочки, но не такую тонкую, как у прошлой добытой души.

А ещё маленький человек пах теперь сырокопченой колбасой. Петрович был рад и поэтому силён. Быстро вынырнул обратно и поднялся к девочке – на второй этаж двухспальной кровати. Она всё ещё спала. Она всегда крепко спала, даже сейчас, когда о стёкла лоджии уже бились первые тяжёлые капли дождя, лениво погромыхивал гром и порывы свежего ветра наполняли комнату всё сильнее. Она даже пыталась проснуться и кричать, но шум с улицы заглушил все звуки их возни. Тварь поняла, КАК надо двигаться и её потребовалось всего лишь несколько точных рывков, чтобы девочка вывалилась в серое пространство бетонных стен и замерла...

Олечка спала плохо, металась, ворочалась и словно бежала во сне от самой смерти. Когда ливень с шумом зарядил за окном, она проснулась и в тот же миг открыла глаза. Её трясло и так страшно было откидывать одеяло, но надо закрыть лоджию, чтобы на балкон и в детскую не налило дождя. Опустила холодные ноги на пол, дошла до двери, держась за стену, повернула, добрела до балкона, закрыла двери и окна. И тут, не успев задёрнуть плотные шторы, увидела пустые кровати. Сначала выдавила хриплое: «Дети!». Метнулась в туалет, ванную, на кухню, подёргала входную дверь, зажгла свет в гардеробной. Закричала громко: «Сёмён! Дети!» и дальше так и повторяла без остановки, когда просыпался муж, когда зажигали свет по всей квартире, когда распахнула окна лоджии и смотрела вниз, когда звонила 112.

Петровичу не мешал свет и крики. Он был занят – развешивал детей. Есть пока не хотел – предвкушал, томился, будто даже урчал. В этих маленьких людях всё было прекрасно – и упругие, ярко горящие души и вкусная мясная оболочка, сама собой законсервировавшаяся для хранения в этом странном месте.

Далеко не потащил – оставил между кроватью и балконной дверью. Толи из себя вытягивал эти клубящиеся широкие верёвки тёмно-серого цвета, толи из пространства, но за потолок и пол они цеплялись отлично, как и за шейки и ноги детей. Так и висели – немножко вытянутые, близко, но не касаясь друг друга.

Ольга держала Семёна за руку, когда отвечала на вопросы полиции. Была собрана и внимательна, когда с волонтерами обходила весь посёлок. Но будто с каждым часом погружалась в какую-то странную вязкую пучину. Забывала, ела ли сегодня, зачем открыла холодильник, ловила себя на мысли, что всё это всего лишь странный мятый глупый сон, но проснуться не могла. 

Не было тел и ясных мотивов, и, когда родители из потерпевших превратились в подозреваемых, просто не могла воспринять и осознать этот факт. На вопросы отвечала собрано, пыталась всё упомнить, связать в какие-то логические цепочки, но начинала плакать – тихо, мокрыми солёными дорожками. Семён не представлял, что чувствует жена – выносить, выкормить, вырастить и потерять без следов в один момент... Внутри него просто открылась чёрная дыра, которую держала только кожа и расчётливый мозг. Он всё твердил: «Если ты сломаешься – Оля умрёт». Возможно, это было и не так, но он держался за эту мысль, как за спасительную соломинку, без особого анализа.

С окружающими говорить не могли – через силу отвечали на вопросы родителей и официальных лиц. А на праздный интерес знакомых и коллег оба молчали, разглядывая лицо спрашивающего со странным выражением. Спали тяжело. Пытались обнимать друг друга, смотрели в темноте в потолок, плакали – иногда вместе, иногда по очереди. Забывались сном. Оля почти сразу вспомнила, как хныкал Егор и оборванно вскрикнула Марина, и теперь не могла простить себя за то, что измотанная годами быта не смогла встать сразу, на первый же зов.

Иногда она вставала и ходила по тёмной квартире, сама не зная, что хочет найти. Стояла или сидела, глядя в одну точку. Жара ушла одним днём, вместе с детьми.

Той ночью, когда она опять не спала, снова пришла гроза. Сидела в гостиной, слушала шум за окном, когда вдруг, во всполохе молний увидела на балконе странный конусообразный силуэт, темный и неплотный. Пошла туда.

Петрович поел. Семён стал невкусным, но подходить к женщине он не мог – её душа словно вопила от боли, светилась невыносимо. Доедал Андрея, стоя у балкона, внутри квартиры. Наружу теперь не ходил, все запасы собрал внутри – пока пережидал беспокойный ремонт, вынюхал, выслушал стоя на балконе, что в соседнем доме тоже есть такой же, как он, жилец. Только побольше, похожий на паука, обвешавший весь крайний подъезд внутри бетонной коробки в пять этажей огоньками душ.

Тварь собиралась вздремнуть под шум грозы, когда её – сытую, сильную увидела боковым зрением Ольга. Петрович понял, что раскрыт, но глубже, в свою вотчину, нырять не стал. А вдруг да выйдет что хорошее?

Ольга плавно и тихо приблизилась к силуэту. Темный, серый, он колебался в пространстве, терял очертания, но, очевидно, повернулся ей навстречу.

«Где мои дети?» – спросила у него тихо. Больше не у кого было спрашивать да и материнское сердце подсказывало именно так: «Не бойся, не буди Семёна».

Петрович заколебался сумеречным своим телом, пытаясь понять, что она говорит. И аккуратно поднял то, что использовал как конечности, показал ей за спину – туда, где висели его запасы.

«Уведи меня к ним» – просит она сиплым, полным слёз голосом. Тварь тяжело и медленно соображает – как ответить согласием, получится ли такой же деликатес из женщины, перестанет ли эта душа беспокоить? Машет поднятой «рукой» вверх-вниз.

Ольга хочет думать, что это – «Да». Говорит: «Я готова.» и закрывает глаза. Не важно куда, лишь бы к ним.

Петрович подходит, обхватывает за плечи и начинает качать и дёргать, как раньше. Оле страшно, холодно, но что-то происходит и она резко открывает глаза в тот самый миг, когда тварь выталкивает её в серость голой бетонной коробки, где висят её Егорушка и Маринка.

Ей хватает мгновения понять, где они, и броситься. Хватает секунды, чтобы успеть встать между ними, приподнять, ослабляя петли на шеях и крепко обнять. В этот миг её глаза уже не видят, а мышцы деревенеют. Эта реальность вытягивает из неё все лишние соки и щадит – мать не успевает разглядеть нынешний облик своих детей – сухоньких, чуть скрюченных мумии. Пощадит и дальше – души и тела здесь не понимают, когда их пьют и делят на кусочки. Она просто чувствует их рядышком, помнит их живыми, а они прижимаются к ней. Боль утихает в один момент.

Если бы Петрович мог хмыкнуть, он бы хмыкнул. Беспокойная женщина слилась со своими детёнышами. Как три свечи на одноногом подсвечнике горят спокойно их души, почти не отделимые друг от друга, как и тела. Вкусно, хватит надолго, мяса много.

Семён не находит Ольгу утром. Не находит ни тела, ни записки, ничего. Хотя он понял бы, даже если бы она повесилась на той же лоджии. Но её нет.

Он лечит своё сердце на грани инфаркта – истово, старательно и одним днём возвращается к пожилым родителям. Потом провожает их в последний путь и быстро уходит следом.

Если бы Петрович мог любить, он любил бы свой дом. В нём снова тихо и благостно, полно вкусной еды и вся эта новая обстановка поможет ему долго и славно быть тут – на новый ремонт и ощущение любви от того, чем теперь стала Ольга с детьми, быстро найдутся новые, полные жизни покупатели.

Тварь не осознает, но чувствует перспективу на будущее, а ещё знает, ЧТО теперь умеет. Лишь бы зажиточный сосед из дома напротив не заходил в гости...